-- Эй, господа! Вы чего тамъ молчите? Что я къ вамъ ректора что ли привелъ? продолжалъ Матюшкинъ.-- Зиновьевъ! Булкинъ! Вѣдь вы сейчасъ во все горло орали. Чего жъ вы сконфузились-то; небось не укуситъ... Ужь это, братъ, надо тебѣ сказать, такой народъ у васъ тутъ. Между своими кутила, буянъ, трезвонитъ безъ умолку, такъ что на улицѣ уши себѣ заткнешь; а при чужомъ человѣкѣ тише ягненка, каналья, прикинется, маленькимъ, безсловеснымъ такимъ глядитъ; водой не замутитъ...
-- Славно онъ росписалъ! сказалъ Зиновьевъ, малый лѣтъ двадцати, съ голубыми глазами и свѣжимъ, румянымъ лицомъ, по которому русый пухъ всходилъ обильнымъ посѣвомъ.
-- А что жь? развѣ портретъ не похожъ?
-- Похожъ на Сидора писанъ съ Архипа. А Сидоръ-то кто? Сидоръ-то самъ маляръ.
-- Я?
-- Ну да, ты. Недаромъ Василій Назарычъ вечоръ тебѣ говорилъ, что твои всѣ рисунки мурломъ на тебя похожи.
Все общество засмѣялось.
-- Василій Назарычъ!.. вона!.. Нашелъ на кого сослаться! Старикъ десять лѣтъ какъ ослѣпъ и все это время дальше руки своей ничего не видалъ. Щуритъ, щуритъ, глаза-то; ты думаешь онъ на натуру глядитъ; а онъ только такъ, по привычкѣ, видъ дѣлаетъ будто смотритъ. Стоитъ Кондратій, а онъ тебѣ Аполлона на память чертитъ!
-- Есть этотъ грѣшокъ, замѣтилъ одинъ художникъ.
-- Василій Назарычъ -- живописецъ? спросилъ Лукинъ.