-- Тѣмъ, что она гнется по обстоятельствамъ.
-- Это-то и хорошо; это значитъ она живая, а не деревянная, не желѣзная какъ у васъ.
-- Логика приличій! сказалъ Лукинъ.
-- Лучше чѣмъ ваша логика неприличія, отвѣчала она.
Лукинъ засмѣялся.
-- Это послѣднее слово зажимаетъ мнѣ ротъ, сказалъ онъ.-- Всякое возраженіе противъ логики приличій не позволительно; потому что въ вашихъ глазахъ, оно можетъ-быть найдено неприличнымъ.
-- Легко можетъ быть... Скажите, мосье Алексѣевъ, вы, стало-быть не намѣрены вовсе служить?
-- Я этого не говорю. Я никакихъ зароковъ не дѣлаю. Когда нибудь, легко можетъ случиться, что вы увидите меня въ вицъмундирѣ.
-- О! Въ самомъ дѣлѣ? О чемъ же мы спорили?
-- Право, не знаю. Вы, кажется, требовали, чтобы я служилъ для другихъ; а я говорилъ, что если буду служить, то буду служить для себя, какъ всѣ это дѣлаютъ. Но былъ не правъ. Зачѣмъ говорить о томъ, что всѣ знаютъ не хуже насъ, но о чемъ всѣ рѣшились молчать, изъ приличія?