-- Почему жь вы такъ думаете? Вы развѣ пробовали угождать?
-- Ужь гдѣ тамъ пробовать! отвѣчалъ онъ, махнувъ рукой.-- Куда намъ, дуракамъ, чай пить!... У насъ и платье-то не такъ сшито, и по-французски-то мы не смыслимъ, и тонкостей всѣхъ этихъ, обычаевъ всѣхъ не знаемъ... Одно слово -- плебей, хамъ, то-есть, человѣкъ необтесаный, вотъ оно значитъ и знай свое мѣсто, выше себя не суйся.
-- О! это все вздоръ! Это вамъ только такъ кажется... Вы, какъ артистъ, имѣете право держать голову такъ же высоко, какъ всякій другой. Артистъ... это аристократія таланта, которая не уступитъ рѣшительно никакой, я слышала это часто отъ вашихъ собратій.
-- Что слышали-то, это еще не диво, языкъ безъ костей... мало ли что нашъ братъ совретъ... особенно еще если пофранцузски, такъ оно можетъ-быть и похоже на дѣло, по той причинѣ, что у нихъ тамъ во Франціи все не по нашему, а по-русски переведи, такъ и выйдетъ чушь... Извините, Эмилія Павловна, я не на вашъ счетъ.
-- Сдѣлайте милость, безъ извиненій! Говорите мнѣ прямо все, что вамъ въ голову придетъ; оно будетъ проще и веселѣе. Вы слишкомъ скромны, это хуже всего можетъ вамъ помѣшать въ большомъ свѣтѣ. Скромность -- самый дурной тонъ... Дѣлайте что угодно, и говорите что вздумается, только смѣлѣе, все съ рукъ сойдетъ... Вотъ, напримѣръ, теперь: бьюсь объ закладъ, вы бы выпили вчетверо болѣе, еслибы меня здѣсь не было... Не правда ли?
-- Что правда, то правда, не отопрусь.
-- Ну, вотъ видите ли! Вотъ и не хорошо, глупо!... зачѣмъ стѣсняться?... Смотрите, я вамъ подамъ примѣръ... За здоровье артистовъ! сказала она, протянувъ къ нему рюмку. Матюшкинъ чокнулся.
-- Стой! перебилъ Лукинъ.-- Выпьемъ-ка лучше за здоровье плебеевъ; это здоровье будетъ покрѣпче и ненужнѣе для насъ!... Артисты! Знать!... Ветошь все это! Старо!... Плебеи другое дѣло; плебеи имѣютъ будущность впереди... Ура! за здоровье плебеевъ!
-- Ура! заревѣлъ Матюшкинъ.
Всѣ трое чокнулись и допили рюмки до дна. Матюшкинъ повеселѣлъ. Глаза его искрились, встрѣчаясь съ глазами Эмиліи, въ груди становилось тепло. "Ну," думалъ онъ, "это штучка такая, что просто мое почтеніе! Вотъ оно что значитъ барыня-то! Вотъ оно что! Красавица, умница, прелесть! Просто отдай все!..." Согрѣтый шампанскимъ, онъ скоро раздѣлался съ своимъ замѣшательствомъ окончательно и развернулся во всю ширину. Онъ началъ пѣть пѣсни, разказывать все, что въ голову попадетъ, смѣшилъ Эмилію до того, что она хохотала, держась за бока. Съ своей стороны и она не осталась въ долгу. Съ полнымъ бокаломъ въ рукахъ, она пѣла ему куплеты изъ водевилей и пѣсенки Беранже, въ которыхъ онъ, правда, ни слова не понималъ, но которые приводили его въ восторгъ неописанный. Покуда они хохотали, болтали и пѣли вдвоемъ, Лукинъ, который сначала смѣялся и вралъ не менѣе ихъ, мало-по-малу замолкъ. Минутъ пять ужь прошло, какъ онъ ни слова не говорилъ, а только сидѣлъ, да пилъ рюмку за рюмкой. Мысли его бродили далеко отъ того, что происходило въ эту минуту у него въ комнатѣ; на сердцѣ лежала тоска, которую ни шампанское, ни разказы Матюшкина, ни глазки Эмиліи, ни пѣсни ея не въ состояніи были разсѣять. Чтобы приподнять ея полновѣсный гнетъ, надо было вызвать на помощь другаго бѣса, крупнѣе, могущественнѣе, ближе сродни настоящему настроенію его души.