-- Пожалуй, поѣдемъ.
-- А! тебѣ теперь все равно! Прежде ты этого не любилъ.
-- Я и теперь не люблю, но я не хочу удерживать тебя, если тебѣ тамъ весело.
-- Мнѣ весело тамъ, гдѣ тебѣ весело, ты это знаешь, ты знаешь, что я Сальи ненавижу.
-- Но ты любишь общество, которое у нея собирается.
-- Не правда! Ты знаешь это самъ очень хорошо, а говоришь только мнѣ на зло... Развѣ я не бросила въ угоду тебѣ всѣхъ старыхъ знакомыхъ?... Развѣ я уѣзжала отъ тебя когда-нибудь такъ, какъ ты теперь хочешь уѣхать?... Не могу же я наконецъ сидѣть одна у себя на квартирѣ, по цѣлымъ недѣлямъ?
-- Я этого не требую.
-- То-то мнѣ и обидно, что ты этого не требуешь, возразила она утирая слезы.-- Еслибы ты этого дѣйствительно желалъ, дорожилъ этимъ хоть на грошъ, еслибъ это нужно было для кого-нибудь въ мірѣ, я бы могла помириться съ необходимостію и сдѣлала бы это охотно... Но тебѣ все равно, гдѣ я и что, я дѣлаю!...
-- Довольно, послѣ объ этомъ поговоримъ, сказалъ Лукинъ, взглянувъ на Матюшкина, который стоялъ въ неописанномъ удивленіи, посматривая на нихъ обоихъ. Этотъ жестъ и эти слова, заставили опомниться Эмилію Павловну; она вдругъ замолчала и бросила быстрый взоръ въ ту же сторону; но вмѣсто холодной насмѣшки, которую она ожидала увидѣть на лицѣ посторонняго человѣка, свѣтилось такое искреннее участіе и наивное изумленіе, что ей незачѣмъ было опускать глаза. Она подошла къ нему, улыбаясь сквозь слезы, и крѣпко пожала руку.
-- Что же ты, ѣдешь? спросилъ Лукинъ.