Зимніе праздники наступили и прошли быстро; крещенскіе морозы тоже прошли; но зима стояла еще во всей своей силѣ. Натѣшившись, навертѣвшись до сыта въ самомъ шумномъ кругу столичныхъ любителей блеска и шума, Софья Осиповна и сестрица ея стали подумывать объ отъѣздѣ; Ѳедоръ Леонтьевичъ ихъ торопилъ. Съ большимъ трудомъ онъ выхлопоталъ себѣ отсрочку на мѣсяцъ, нарочно чтобъ ѣхать съ семействомъ, и на первой недѣлѣ поста рѣшено было выѣхать, а до этого времени оставалось ужь очень не долго; между тѣмъ дамы не кончили еще и половины своихъ безчисленныхъ сборовъ. Множество платья не было еще и заказано, много вещей еще надо было купить и отправить. Когда онѣ успѣютъ все это сдѣлать, никто не зналъ; но разговоры объ этомъ шли часто; причемъ сестры, по старой привычкѣ, спорили иногда до слезъ. Споръ начинался обыкновенно съ какой-нибудь шляпки или мантильи, съ цвѣта матеріи или узора ковровъ, а потомъ переходилъ не замѣтно на вещи совершенно инаго рода.
-- Все вздоръ! сказала однажды Софи, когда на всѣ ея убѣжденія ѣхать куда-то, чтобы купить что-то, сестра отвѣчала оазличными отговорками.
-- Все вздоръ, Hélène, я знаю отчего нельзя.
-- Отчего это?
-- Ты кого-нибудь ждешь.
-- Это что еще? Кого мнѣ ждать?
-- Не знаю; можетъ-быть Павла Петровича.
-- Оставь меня въ покоѣ съ этими глупостями, Софи! Ты мнѣ надоѣла... Ты выведешь меня изъ терпѣнья! отвѣчала меньшая сестра очень живо. Бросивъ работу на столъ, она вскочила и начала бѣгать по комнатѣ.
-- Что съ тобою, Hélène? Съ нѣкоторыхъ поръ ты стала такая сердитая и обидчивая, что тебѣ нельзя слова сказать, не рискуя съ тобой поссориться.
Hélène остановилась на мигъ, посмотрѣла на нее пристально и не отвѣчая ни слова, продолжала ходить. Буря сбиралась у ней на лицѣ. Предвѣстниками этого явленія природы были мало-надутыя губки, забавно-нахмуренныя брови, гнѣвно-свѣркающіе глаза и какое-то электрическое, судорожное подергиванье въ плечахъ.