Несчастный не зналъ, что сказать; искры мелькали у него передъ глазами, въ головѣ шло вверхъ дномъ; но музыка ея словъ начинала опять производить на него свое могущественное, чарующее вліяніе; онъ снова поднялъ глаза, не рѣшительно, робко, и опять она встрѣтила тотъ же умильный взоръ. Эмилія была нервная женщина; смѣхъ и слезы у ней выбивались изъ власти и длились какою-то судоржною, спазматическою полосой. Опять она приложила платокъ къ губамъ и опять напрасно; новый припадокъ, сильнѣе и долѣе перваго, заставилъ ее прислониться къ стѣнѣ и схватиться обѣими руками за лѣвый бокъ. На этотъ разъ, горничная не вбѣжала въ комнату, но за дверьми слышны были бѣшеные раскаты смѣха. Матюшкинъ вскочилъ въ какомъ-то безпамятствѣ, какъ помѣшанный, и со всѣхъ ногъ кинулся вонъ изъ комнаты; его не успѣли на этотъ разъ удержать. Не останавливаясь, чтобы надѣть пальто, онъ схватилъ его просто въ охабку и побѣжалъ внизъ по лѣстницѣ, прыгая какъ испуганный котъ, на котораго брызнули кипяткомъ. Отмахавъ по улицѣ, на морозѣ, шаговъ полтараста, въ одномъ сюртукѣ, онъ опомнился, набросилъ пальто на плеча и пошелъ шагомъ.
Камень лежалъ у него на сердцѣ. Всѣ маленькія надежды, только-что вылупившіяся изъ яйца послѣ недавняго объясненія съ Лукинымъ и такъ неожиданно сладко согрѣтыя ласковою встрѣчей, всѣ были вдругъ уничтожены однимъ страшнымъ ударомъ. Она, за которую онъ готовъ былъ душу продать, она осмѣяла его какъ какого-нибудь площаднаго шута, и она была права. Чортъ его дернулъ шепнуть ей прямо, ни съ того ни съ сего, это глупое объясненіе: онъ поступилъ какъ безумецъ, какъ пошлый дуракъ. Еслибы не это, она привыкла бы понемногу видѣть его у себя, подружилась бы съ нимъ можетъ быть и современемъ, постепенно, могла бы узнать всю истину. А теперь, десять дней не бывавъ у нея и едва познакомившись, не узнавъ, не развѣдавъ, такъ прямо, съ бухты-барахты хвать на отрѣзъ!.. Чего онъ могъ ожидать отъ нея теперь, теперь именно?.. развѣ не зналъ онъ въ кого она влюблена и какъ сильно? развѣ она не при немъ рыдала цѣлые полчаса оттого, что Лукинъ обошелся съ ней круто?.. Она, которая привыкла видѣть вокругъ себя каждый день всѣхъ этихъ франтовъ и львовъ, что стоятъ между толстыми эполетами въ первомъ ряду партера, она, разумѣется, не могла утерпѣть, чтобы не покатиться со смѣху, когда онъ какъ теленокъ разнѣжился и разнюнился передъ нею Богъ знаетъ съ чего!.. О глупость! глупость неизреченная! О скотъ! мерзавецъ! оселъ! Все разомъ испортилъ,-- все!.. Въ припадкѣ отчаянія, Матюшкинъ схватилъ себя за волосы и чуть не ударилъ съ размаху лбомъ объ стѣну. Шляпа съ него свалилась и вѣтеръ осыпавъ лицо мелкимъ снѣгомъ, разметалъ его длинные волосы. Начиналась мятель. Жиденькое пальтишко съ однимъ листомъ ваты худо спасало его отъ мороза. Добѣжавъ до Аничкова моста, онъ такъ продрогъ, что зубъ на зубъ не приходился и пальцы окостенѣли... Куда онъ идетъ?.. Онъ вечеромъ обѣщалъ къ Лукину... Не ужели же до тѣхъ поръ бѣжать еще разъ на Васильевскій?.. Нѣтъ, надо зайдти погрѣться куда-нибудь и поѣсть... вѣдь онъ не обѣдалъ сегодня. Онъ вошелъ въ какой-то трактиръ на углу и спросилъ себѣ водки. Нѣсколько рюмокъ, выпитыхъ на скоро одна за другой, живо согрѣли его. Онъ сѣлъ за обѣдъ и началъ ѣсть съ жадностію, машинально хватаясь опять за рюмку, каждый разъ, какъ тоска, возвращаясь, грозила испортить ему аппетитъ. Къ концу обѣда, графинчикъ, поставленный противъ него на столѣ, очутился пустой, а Матюшкинъ повидимому повеселѣлъ или лучше сказать успокоился. Ѣдкое чувство досады затихло; заботы и страсти, и горе, и рядъ непріятныхъ мыслей въ умѣ -- все покрылось густымъ, мягкимъ слоемъ чего-то такого, что было сильнѣе ихъ количествомъ матеріальной силы и какъ увѣсистый пуховикъ, уминая ихъ подъ собой, смягчало ихъ рѣзкія очертанія. Онъ впрочемъ сталъ осторожнѣе послѣ совѣтовъ, данныхъ ему поутру и успѣлъ удержаться во время, чтобы припомнить еще разъ, хотя и неясно, что онъ въ этотъ вечеръ долженъ увидѣться снова съ своимъ пріятелемъ и долженъ явиться въ приличномъ видѣ. Онъ посмотрѣлъ на стѣнные часы... "Четверть седьмаго; раненько еще... ну, да пока доберешься пѣшкомъ; онъ же часу не назначилъ; а не застанешь, такъ можно и подождать... или, ужь такъ и быть, выкурить здѣсь сигару, да выпить еще одну рюмочку чего-нибудь?.. На вѣтру холодно, успѣешь еще освѣжиться... Эхъ ма! Была не была! Половой! Подай-ка сюда братецъ рому, да принеси мнѣ сигарочку"...
Въ семь часовъ ровно, Матюшкинъ сидѣлъ въ гостиной у Лукина, не то чтобы совсѣмъ пьяный, но и нельзя сказать, чтобы въ трезвомъ видѣ. Онъ то улыбался, то хмурился, болталъ ногами, которыя не хватали до полу, бормоталъ себѣ подъ носъ въ полголоса, кивалъ головой неизвѣстно кому и порой саркастически щурилъ глаза.
-- Эй, Васька! крикнулъ онъ, стукнувъ по столу кулакомъ. Голова Васьки высунулась изъ дверей.-- Васька, поди сюда! Мальчикъ подошелъ къ нему улыбаясь.
-- Чего ты смѣешься?.. Смотри на меня... что, видишь что-нибудь?
-- Вижу-съ.
-- А ну, говори, что ты. видишь? Да смотри у меня, не лги, подлецъ...
-- Никакъ нѣтъ-съ.
-- Чего это нѣтъ?.. ты не отвиливай братъ... ты говори по совѣсти... правду-матушку рѣжь... хмъ!.. Вотъ оно что!.. Такъ-съ... да ты чего на меня глазенки-то вылупилъ, ты что тамъ?.. ты... ты смотри у меня. Я знаю, что ты обо мнѣ думаешь... ты думаешь, бестія, что я пьянъ?.. Васька фыркнулъ и повернулся, чтобъ уйдти.
-- Нѣтъ, нѣтъ, постой; ты такъ отъ меня не отдѣлаешься... ты стой, ты стой, ты всмотрись хорошенько... Я ничего, братецъ; хочешь сейчасъ по дощечкѣ пройду?