Разъ въ сумерки, возвращаясь съ отцомъ изъ Торопца, куда они ѣздили оба верхомъ, Лукинъ увидалъ въ сторонъ отъ дороги, по направленію къ Ручьямъ сильное зарево. Они тотчасъ же повернули съ дороги направо и поскакали во весь опоръ. Пожаръ былъ въ Ручьяхъ. Въѣзжая въ село, они застали ужасную суматоху: дымъ, пламя, вой, крикъ, бѣготня; горѣли службы: одна изба только-что занималась, а другая стояла ужь вся въ огнѣ. Что было народу по близости, все сбѣжалось, кто съ ведрами, кто съ топоромъ, но тушить было трудно, не доставало ни рукъ, ни орудій. Несмотря на то, пять или шесть человѣкъ залѣзло уже на крышу, спѣша разобрать ее, прежде чѣмъ пламя успѣетъ все охватить. Между ними, при яркомъ свѣтѣ огня, былъ виденъ самъ старый морякъ Веригинъ. Безъ шапки и сюртука, съ засученными рукавами и съ ломомъ въ рукахъ, онъ стоялъ молодцомъ, усердно трудясь и ободряя своихъ мужиковъ. Увидѣвъ пріѣзжихъ, онъ обратился къ нимъ съ просьбой взять подъ команду народъ, который внизу ломалъ заборъ и сарай. Сѣдой майоръ ни слова не говоря, тотчасъ слѣзъ съ лошади и взялся за дѣло. Его сынъ уже былъ на ногахъ. Схвативъ топоръ, онъ шолъ за отцомъ, но въ эту минуту кто-то назвалъ его по имени. Оглянувшись, онъ увидалъ Марью Васильевну съ матерью. Онѣ стояли подъ деревомъ, противъ избы, прижимаясь другъ къ другу отъ страха и заслоняя руками глаза. Лукинъ поклонился и хотѣлъ идти мимо, какъ вдругъ дѣвушка вскрикнули и всплеснула руками. Сквозь облако дыма, при яркомъ свѣтѣ огня, трескучія искры котораго падали къ ея ногамъ, въ окошкѣ избы, уже горѣвшей внутри, она увидала кого-то.-- Пашка! Пашка моя горитъ! закричала она, бросаясь впередъ. А Пашка была пятилѣтняя дѣвочка, сирота, которую Марья Васильевна очень любила и берегла. Въ суматохѣ, ее забыли вынести изъ избы, въ которой она спала, и въ которой давно уже не было ни души.-- Пашку! Пашку забыли! Пашка моя горитъ! Кричала Марья Васильевна, подбѣгая такъ близко къ избѣ, что дымъ едва позволялъ ей дышать. Лукинъ догналъ ее въ ту же минуту.-- Гдѣ? спросилъ онъ. Дрожа всѣми членами, она указала ему на окно. Ребенокъ былъ ясно виденъ въ эту минуту. Вскарабкавшись на прилавокъ и уцѣпясь ручонками за толстую подоконницу, она силилась высунуть голову изъ избы, гдѣ ей стало душно и горячо. Въ ту же минуту Лукинъ сбилъ раму съ петлей и полѣзъ вверхъ, чтобы выманить дѣвочку изъ окна; но едва онъ успѣлъ это сдѣлать, какъ пламя и дымъ пахнули ему въ лицо. Вслѣдъ за тѣмъ слабый крикъ раздался внутри и что-то тяжелое рухнуло на полъ. Спрыгнувъ на землю, онъ кинулся въ избу черезъ сѣни; за нимъ вбѣжало двое другихъ. Черезъ минуту, всѣ трое вернулись оттуда, черные, выпачканные, съ опаленными волосами; у Лукина обѣ руки были обожжены, и платье курилось въ разныхъ мѣстахъ; но онъ счастливо вынесъ ребенка, котораго онъ нашелъ ужь подъ лавкою, на полу, и самъ отдалъ на руки Марьѣ Васильевнѣ. Та, въ этотъ день, не сказала даже спасибо, такъ сильно была перепугана; но за то на другой, когда онъ пришелъ къ нимъ изъ Жгутова вмѣстѣ съ отцомъ, она встрѣтила его такимъ взоромъ, который глубоко запалъ ему въ душу. Ни слова не говоря, она взяла его за руку и повела въ свою комнату, гдѣ малютка лежала у ней на постели. Шейка и ножки были жестоко обожжены, и закутаны въ вату; но несмотря на обжогъ, увидавъ свою госпожу, она улыбнулась. Что было сказано въ эту минуту, никто не помнилъ потомъ, но это свиданіе и пожаръ остались памятны обоимъ. Они быстро сошлись. То чувство, которое между ними возникло, было ново для нихъ. Не думая, не гадая, они влюбились другъ въ друга по уши, влюбились сами не зная что съ ними дѣлается. Ни онъ, ни она не жили еще тою жизнью, которая приводитъ опытъ вслѣдъ за собой. Монастырскія стѣны гимназіи, а послѣ тѣсный кружокъ университетскихъ товарищей и время, почти вполнѣ поглощенное строгимъ трудомъ, отдѣляли его отъ свѣта, а, она едва успѣла выйдти изъ дѣтскихъ лѣтъ и кромѣ двухъ трехъ сосѣднихъ семействъ, съѣзжавшихся въ гости другъ къ другу, по табельнымъ днямъ, въ деревни въ глуши, почти не видала людей. Все это давало ихъ новому отношенію тотъ свѣжій, простой ароматъ, который рѣдко бываетъ удѣломъ любви, прошедшей сквозь всѣ параграфы анализа, прежде чѣмъ вспыхнуть своимъ самобытнымъ огнемъ. Любовь ихъ шла легкимъ, свободнымъ шагомъ, не выходя на подмостки передъ сознаніемъ, не драпируясь сентиментальнымъ нарядомъ. Препятствія, ревность, кокетство, сомнѣніе, все это было имъ незнакомо. Развязка лежала простая и ясная впереди; дорога къ ней казалась такая прямая и гладкая. Ни онъ, ни она, ни мать ея, ни отецъ, которымъ извѣстны были ихъ отношенія, не могли предвидѣть грозы. Она сбиралась гдѣ-то въ сторонѣ, въ сторонкѣ, за небосклономъ, сбиралась тихо и долго...
-- Григорій Алексѣевичъ! сказала дѣвушка, протянувъ къ нему обѣ руки; и онъ и она покраснѣли. Черезъ минуту, они были въ саду.-- Какой вы мокрый! сказала она, взявъ его подъ руку...-- Когда вы пріѣхали?
-- Третьяго дня, поздно вечеромъ.
-- А письмо въ Петербургѣ давно получили?
-- Въ четвергъ, и въ тотъ же день выѣхалъ.
-- Мы съ маменькой очень жалѣли, что Иванъ Кузмичъ раньше васъ не увѣдомилъ. Онъ долженъ былъ вамъ написать въ тотъ же день, какъ только папенька захворалъ. Но скажите мнѣ, ради Бога, что вы такъ долго дѣлали въ Петербургѣ, нынѣшнимъ лѣтомъ, отчего не пріѣхали къ намъ въ маѣ или въ іюнѣ, какъ прежде бывало?
-- Не знаю, Марья Васильевна, я самъ, до сихъ поръ, понять не могу отчего. Отецъ съ каждою почтой писалъ, чтобъ я погодилъ выѣзжать, что онъ самъ пріѣдетъ ко мнѣ по какому-то дѣлу, въ которомъ я много могу ему пособить; а по какому, ни слова не объяснялъ, и такимъ образомъ цѣлое лѣто прошло у насъ врозь; такъ скучно прошло, какъ никогда еще не бывало. Точно какъ будто мнѣ больше не суждено было его увидать...
Она взглянула украдкой на сосѣда, крупныя слезы катились у него по щекамъ. Чувство нѣжнаго, женскаго состраданія мелькнуло на миломъ лицѣ молодой дѣвушки.
-- Но, что же это за дѣло такое? спросила она, стараясь его развлечь.-- Вамъ надо было бы узнать. Можетъ-быть нужное что-нибудь,-- что-нибудь, что до васъ касается?
-- Можетъ-быть; но если и такъ, то теперь уже поздно.