Они окончили завтракъ втроемъ, радуясь, что имъ не съ кѣмъ прощаться. Дѣйствительно, ни одного посторонняго лица не видать было вокругъ нихъ. Время отъѣзда нарочно съ этою цѣлію не было никому объявлено. Ровно въ два, поѣздъ тронулся. За Московскою заставой, Лукинъ оглянувшись увидѣлъ извощичьи пошевни тройкою, которыя догоняли его на всемъ скаку.
-- Прощай, братъ, Григорій Алексѣичъ! раздался знакомый голосъ, когда они поровнялись. Матюшкинъ высунулся и протянулъ ему руку. Возлѣ него сидѣла Эмилія съ глазами красными и опухшими отъ слезъ.
-- Стой! закричалъ Лукинъ ямщику. Онъ вышелъ и обнялъ своихъ друзей еще разъ. Минуту спустя, возокъ его мчался далеко, одѣтый облакомъ снѣжной пыли: а сани стояли на мѣстѣ еще минутъ пять. Въ нихъ лежала Эмилія, блѣдная какъ тотъ снѣгъ, которымъ Матюшкинъ заботливо теръ ей виски.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I. Сосѣди.
Гвардіи-капитанъ Павелъ Петровичъ Левель, по смерти тетки своей Варвары Павловны Глѣбовой, взялъ отпускъ на годъ и уѣхалъ изъ Петербурга. Хлопотъ у него было много. Онъ долженъ былъ осмотрѣть и принять въ свои руки съ полдюжины новыхъ помѣстій, разбросанныхъ тамъ и сямъ, по разнымъ губерніямъ, на большомъ разстояніи другъ отъ друга. Изъ нихъ одно только онъ нашелъ, относительно, въ недурномъ положеніи. Это было -- Сорокино, вотчина его тетки, имѣніе въ 600 душъ, З*** губерніи, верстахъ въ десяти отъ губернскаго города З*** 5400 десятинъ земли, строевой лѣсъ, рѣка и славный, дѣдовскій, каменный, двухъэтажный домъ. Онъ помнилъ Сорокино еще съ дѣтскихъ лѣтъ, гостилъ тамъ не разъ и любилъ его болѣе чѣмъ свое, родовое имѣніе, Троицкое. Въ Сорокинѣ надѣялся онъ поселиться когда-нибудь окончательно и, женившись, устроиться на просторѣ. Все остальное, доставшееся ему отъ тетки, не обѣщало ни прибыли, ни удобствъ, а одни только хлопоты, безконечную переписку, разъѣзды да ссоры со старостами или съ мошенниками управляющими, которыхъ пришлось бы мѣнять каждый годъ. Имѣя это въ виду, онъ рѣшился продать всю мелочь при первомъ удобномъ случаѣ и деньги пустить цѣликомъ на улучшеніе старыхъ своихъ любимцевъ, села Сорокина и села Троицкаго. Въ послѣднемъ онъ не былъ еще, когда такое рѣшеніе было принято. Онъ воображалъ себѣ это имѣніе точно въ томъ видѣ, въ какомъ оставилъ его при жизни отца, лѣтъ десять тому назадъ; но его ожиданія были обмануты самымъ жестокимъ образомъ. Пріѣхавъ туда въ іюнѣ, безъ предварительнаго увѣдомленія, онъ засталъ совершенный хаосъ. Скотъ тощій, ничтожный; половина полей не запахана, рожь жиденькая, въ овсѣ бродятъ лошади; народъ оборванный, блѣдный; крестьянскія избы сгнили и покосились, на иныхъ крыши проваливаются, въ другихъ ужь давно не живутъ. Барскій домъ тоже въ развалинахъ. Въ комнатахъ пыль, паутина, мерзость; печи осыпались, въ рѣдкомъ окошкѣ всѣ стекла цѣлыя, на дверяхъ нѣтъ замковъ, другія не затворяются, мебель стоитъ безъ чахловъ, ободранная, въ саду бурьянъ по плечо, частоколъ тутъ разобранъ, а тамъ повалился, лежитъ на землѣ. Какія-то двѣ коровы, привязанныя подъ яблонями, жевали траву. Подъ самымъ балкономъ свинья съ поросятами хрюкала, роясь въ кустахъ. Прикащикъ, бывшій лакей и любимецъ его отца, явился къ нему небритый, нечесаный, съ опухлыми, заспанными глазами, тускло-выглядывающими сквозь жиръ, въ засаленномъ нанковомъ сюртукѣ, не сходившемся на двѣ послѣднія пуговицы, съ босыми ногами, наскоро воткнутыми въ стоптанныя туфли. Левель съ трудомъ узналъ въ немъ стараго своего знакомаго Никиту, который лѣтъ десять тому назадъ былъ ловкій, проворный малый, носилъ ливрею, крахмаленное бѣлье и смотрѣлъ такимъ джентльменомъ.
-- Никита! Ты ли это? спросилъ капитанъ, посматривая на него съ удивленіемъ.
-- Я, сударь, отвѣчалъ тотъ, украдкой послюнивъ пальцы и приглаживая виски.
-- Ну что, братецъ, какъ поживаешь? Что дѣти, жена?
-- Ничего, сударь, милостивъ Богъ, помаленьку живемъ.