-- Что это у васъ тутъ... такъ какъ-то грязно, запущено все? продолжалъ капитанъ, печально посматривая кругомъ.
Никита замялся и оробѣлъ. Онъ стоялъ молча, опустивъ глаза въ землю, какъ воръ, захваченный на дѣлѣ. Левель началъ было разспрашивать о хозяйствѣ; но тотъ, запинаясь, понесъ какую-то околесную, въ которой нельзя было разобрать ничего, какъ только то, что все въ волѣ Божіей и что Господь-Богъ милостивъ, дастъ Богъ -- все поправится, если Господу будетъ угодно. Левель не слушалъ его. Онъ ломалъ голову надъ однимъ любопытнымъ вопросомъ, что имѣніе сильно запущено и прикащикъ его надувалъ; въ этомъ онъ убѣдился теперь совершенно. Но доходъ высылался ему довольно исправно лѣтъ восемь... откуда шли деньги? Вопросъ этотъ объяснился не прежде какъ нѣсколько дней спустя. Объѣзжая имѣніе, онъ напрасно искалъ въ немъ знакомыхъ, старинныхъ, сосновыхъ лѣсовъ, когда-то извѣстныхъ въ цѣломъ уѣздѣ. Голые пни, да подростки, да изрѣдка можжевеловый кустъ торчали печально на мѣстѣ высокихъ, столѣтнихъ деревъ. Въ тотъ же день, онъ узналъ стороной всю исторію. Лѣсъ давно уже продавался на срубъ, и жиды увозили его по Двинѣ въ Лифляндію. Остальное легко угадать. Выручка вся, или большею частію, отсылалась къ нему въ Петербургъ, подъ видомъ дохода; а деньги за проданный хлѣбъ и другія статьи оставались въ карманѣ Никиты.
Левель былъ такъ огорченъ и такъ озабоченъ, что все удовольствіе, которое онъ себѣ обѣщалъ, возвращаясь въ родное село послѣ столькихъ годовъ отсутствія, испорчено было ему совершенно. Онъ ѣхалъ съ намѣреніемъ прожить въ Троицкомъ лѣто и осень, исподволь наблюдая за ходомъ дѣлъ и мало-по-малу входя въ хозяйство... но гдѣ теперь жить и надъ чѣмъ наблюдать?.. Въ домѣ едва отыскались двѣ комнаты, въ которыхъ, послѣ большой починки и переборки, была какая-нибудь возможность жить чисто. Въ хозяйствѣ онъ былъ несвѣдущъ, и взять самому, немедленно, въ свои руки всю сложную машину управленія, казалось самонадѣянно; а какъ иначе поступить -- онъ не зналъ. Кругомъ ни души, на которую онъ могъ бы положиться хоть на волосъ. Никита доказанный плутъ. Онъ рѣшился его смѣнить; но имѣя еще и другое въ виду, отложилъ до удобнаго времени, а потребовалъ только счетовъ. Пачка грязныхъ тетрадей была ему подана. Онъ провѣрилъ года и тотчасъ же заперъ тетради подъ ключъ, сказавъ, что заглянетъ когда-нибудь. Послѣ этого между ними ни слова болѣе не было сказано. Никита не зналъ что и думать. Сначала, онъ былъ встревоженъ и ждалъ страшной бури; но день за днемъ проходилъ, а бури и слѣду нѣтъ. Баринъ пріѣхалъ точно какъ въ гости; ни о чемъ не заботится, ничего не разспрашиваетъ. Купилъ себѣ въ городѣ лошадь и ѣздитъ верхомъ куда-то. Недавно разказывали, въ Верехинѣ былъ; со старымъ разбойникомъ Никаноромъ цѣлые два часа разговаривалъ. Вечоръ, слухи ходятъ, въ Заборки ѣздилъ, у Карпа сидѣлъ цѣлый часъ, а съ нимъ, съ прикащикомъ, ни полслова. "Что за диковина?" думалъ Никита. "Хоть бы выругалъ, либо прибилъ, али острастку какую задалъ,-- такъ нѣтъ, и слова сердитаго отъ него еще не слыхалъ!.. Глянетъ-те мимоходомъ словно на пса прохожаго, прости Господи! и хоть бы бровью повелъ, хоть бы пальцомъ пошевельнулъ! Бѣсъ его вѣдаетъ, что у него на умѣ!.."
Никита тревожился и боялся сначала; но видя, что время проходитъ, и все попрежнему тихо и баринъ по прежнему ни гугу, мало-по-малу сталъ успокоиваться; но все еще сильно дивился.
"Олухъ какой-то!" ворчалъ онъ разъ, дома, при Марѳѣ, своей женѣ. "Господь его знаетъ что это за человѣкъ! По немъ хоть трава не рости!... Оно, разумѣется, въ гвардіи, царю служитъ... ему нашимъ дѣломъ, гляди, и рукъ-то марать не приходится. Ему что? Ему Троицкое тьфу! Наплевать!.. Отъ отца денегъ осталось вдоволь; есть на что въ Питерѣ погулять и безъ нашихъ грошей.... А нравомъ-то вишь и не въ батюшку. Тотъ какъ прикрикнетъ бывало, такъ ужь и жди, что арапникомъ на конюшнѣ поподчуютъ; а этотъ какъ Божій ягненокъ... себя не умѣетъ беречь, самъ подъ ножъ лѣзетъ... ну а нашему брату какое дѣло?.. Нашему брату пальца въ ротъ не клади; по той причинѣ нашъ братъ прикащикъ -- злодѣй, себѣ на умѣ..."
Но онъ ошибся жестоко. Подъ вечеръ, въ тотъ самый день, когда это было говорено, баринъ явился къ нему въ избу не ожиданно. Съ нимъ вмѣстѣ вошли становой и двое сотскихъ.
-- Что, Марѳа дома? спросилъ капитанъ.
-- Никакъ нѣтъ, сударь, вышла коровку доить, отвѣчалъ тотъ, замѣтно встревоженный.
-- А дѣти гдѣ?
-- Побѣжали за матерью, Павелъ Петровичъ.