-- Да въ чемъ же я къ нимъ поѣду, маменька?.. Мое новое гри-де-ленъ...
-- Гри-де-ленъ здѣсь, мой другъ. Я вчера посылала Аѳоньку въ городъ за сахаромъ, онъ привезъ.
Это былъ ловкій ходъ, на который старушка разчитывала. Новое платье для Маши было такая радость!.. Она какъ-то вдругъ ожила, повеселѣла.
-- Гдѣ же оно? спросила дѣвушка, улыбаясь сквозь слезы.
-- Въ спальной, дружочекъ. Поди-ка надѣнь, а я велю лошадей закладывать.
Маша, ни слова не говоря, убѣжала. Часа четыре спустя, передъ самымъ обѣдомъ, старая, неуклюжая, крытая линейка Лизаветы Ивановны, скрыпя и гремя всѣми членами, подкатила къ балкону въ Незвановкѣ. Въ линейкѣ сидѣла горничная съ узломъ, картонками, зонтиками, въ одномъ отдѣленіи, а въ другомъ -- Лизавета Ивановна съ Машей. Маша была въ тревожномъ, нервическомъ состояніи духа. Какъ рекрутъ, который выходитъ на смотръ передъ строгимъ, взыскательнымъ командиромъ, она робѣла, мало увѣренная въ себѣ; боялась Василія Михайловича, боялась Кирсановой, но страшнѣе всего остальнаго казался ей гость. "Какой-нибудь петербургскій насмѣшникъ и критиканъ, думала она, который станетъ нарочно говорить ей всякій вздоръ, чтобы сконфузить ее какъ можно сильнѣе, или начнетъ коварно расхваливать ея бѣдный нарядъ: полинявшую шляпку съ измятыми лентами, маленькія, сморщенныя перчатки, старательно вычищенныя хлѣбомъ и зашитыя въ разныхъ мѣстахъ; ветхій зонтикъ съ надломанною ручкой..." Съ сильнымъ біеніемъ сердца, спрыгнула она съ линейки и взошла вслѣдъ за матерью на балконъ. "Вотъ, вотъ сейчасъ начнется мученіе", ожидала она; но на дѣлѣ, какъ часто бываетъ, когда торопливая мысль чертитъ намъ его заранѣе въ самомъ преувеличенномъ видѣ, все сошло съ рукъ гораздо благополучнѣе чѣмъ она полагала. Вопервыхъ, ихъ приняли дружески, запросто, какъ самыхъ короткихъ знакомыхъ. Клеопатра Ивановна не сдѣлала ей ни малѣйшаго замѣчанія о костюмѣ. Василій Михайловичъ, противъ всякаго ожиданія, велъ себя такъ прилично, что всего только разъ заставилъ ее покраснѣть, а гость оказался совсѣмъ не такой, какого она боялась встрѣтить; совершенно другой человѣкъ... скромный такой, серіозный, и вовсе не злой, не насмѣшникъ, вотъ ужь нисколько! Напротивъ, онъ даже сначала какъ будто совсѣмъ и вниманія на нее не обратилъ. До обѣда и за обѣдомъ, почти ни слова ей не сказалъ, и очень хорошо сдѣлалъ, конечно, потому что какое ей дѣло до этого офицера? Богъ съ нимъ! Она совсѣмъ не желаетъ, она очень рада, что онъ оставляетъ ее въ покоѣ; да, рада, конечно, но... Марья Васильевна была женщина, и потому, разумѣется, радость подобнаго рода была у ней не безъ примѣси маленькой, едва ощутительной, дѣтской досады... такъ, Богу извѣстно, на что... Столичные гости всѣ такъ спѣсивы, но этотъ былъ не спѣсивъ; онъ все время сидѣлъ съ ея матерью и былъ съ нею такъ внимателенъ, такъ любезенъ, говорилъ съ нею такъ много о старыхъ годахъ, о покойномъ его отцѣ, о сосѣдяхъ, хозяйствѣ; потомъ объ Иванѣ Кузьмичѣ... Дѣло Ивана Кузьмича, кажется, идетъ на ладъ. Дай Богъ ему счастья!.. На новомъ мѣстѣ ему будетъ лучше, будетъ можетъ-быть очень хорошо. Левель человѣкъ добрый и маменька говоритъ, очень богатъ... можетъ жалованье ему дать хорошее... "Богатъ!.." она тяжело вздохнула. "Невольно позавидуешь богатству, если подумаешь, какъ много зависитъ отъ денегъ!.. Какъ хорошо быть богатымъ!.. Сколько можно счастливыхъ сдѣлать!.. Сколько горя предотвратить!.."
Марья Васильевна задумалась, облокотясь на калитку, въ тѣни кленовыхъ деревьевъ и липъ. Двѣ дѣвочки, дочери Клеопатры Ивановны, утащившія ее въ садъ, разбѣжались куда-то, оставивъ ее одну. Сонная тишина лежала вокругъ на всемъ. Деревья, цвѣты дремали возлѣ нея; надъ головой дремали высокія облака; вдали дремало лазурное зеркало озера. Лѣсъ, поле, дорога, терявшаяся за рощей, дремали. Малѣйшій звукъ слышенъ былъ явственно съ другаго конца села. Двѣ бабы полоскали бѣлье въ пруду, гдѣ-то по ту сторону балкона. Ихъ не было видно, но она слышала явственно плескъ воды и ихъ разговоръ. Утки квакали гдѣ-то недалеко. Теплая струйка воздуха въ листьяхъ шелестѣла едва ощутительно. На дворѣ ни души, на балконѣ -- тоже. Что-то дѣлается тамъ въ домѣ?.. Василій Михайловичъ вѣрно легъ отдохнуть послѣ обѣда. Ея мать и хозяйка, въ спальнѣ, толкуютъ о чемъ-нибудь, лежа съ закрытыми ставнями... А петербургскій гость?.. Неужли и онъ тоже легъ спать?..
Мѣрный шагъ послышался со стороны балкона... Кто-то идетъ... Она выглянула сквозь вѣтви кустовъ и тотчасъ же спряталась... Это онъ; его видно, но онъ еще не замѣтилъ ее. Онъ идетъ такъ задумчиво, важно, заложивъ руки за спину... идетъ прямо сюда... Можетъ-быть не замѣтитъ ея, пройдетъ мимо. Она отодвинулась быстро въ кусты, но трескъ сухой вѣтки ей измѣнилъ. Левель замѣтилъ, остановился въ какомъ-то раздумьѣ, потомъ подошелъ, такъ, самъ не зная зачѣмъ. Особеннаго желанія начинать разговоръ въ немъ не было, но сконфуженная фигурка рыженькой деревенской барышни, которую онъ поймалъ одну и которая вѣрно мечтала, затронула его любопытство слегка. Фигурка эта была дѣйствительно живописна въ ту пору.
Зеленый отливъ въ волосахъ отъ массы кленовыхъ листьевъ, въ тѣни которыхъ она была почти спрятана, и пугливо сверкающій взоръ и какое-то острое, дико-оригинальное выраженіе въ чертахъ лица, нерѣдко встрѣчающееся у рыжихъ, давали ей видъ русалки, застигнутой невзначай, среди бѣлаго дня, на опушкѣ дремучаго лѣса.
"Ну, думалъ Левель, взглянувъ на нея съ любопытствомъ и усмѣхаясь невольно, еслибы не приличія, какъ бы проворно шмыгнула ты прочь!"