-- Здравствуй, Гриша! Здравствуй, батюшка! говорила она.-- Куда это вы, вдвоемъ, отъ меня убѣжали? Я ужь хотѣла сама искать васъ въ саду, да сырости побоялась. Ну, дай-ка-съ на себя посмотрѣть. Фу! Да какой же ты сталъ молодецъ! Хоть сейчасъ въ гренадеры. Ну кто бы узналъ теперь того мальчугана, что годиковъ десять тому назадъ я сама на рукахъ таскала! Охъ! Много воды съ тѣхъ поръ утекло! Садись, садись, батюшка, потолкуемъ. Горе большое у насъ безъ тебя приключилось. Богъ всѣмъ намъ слезы послалъ... И надо же было тебѣ, какъ на грѣхъ, этимъ-то именно лѣтомъ, сюда опоздать! Мы съ Машей часто объ этомъ здѣсь говорили. Маша! Да куда же она дѣвалась? Сейчасъ тутъ была... А, да вотъ и она. Подь-ка сюда, сударыня; дай-ка-съ на платье свое посмотрѣть... Что? Подолъ-то, я чай, весь мокрый?
-- Ничего, маменька, отвѣчала Марья Васильевна;-- это высохнетъ черезъ полчаса. Это все оттого, что такъ длинно;-- я вамъ говорила тогда.
-- Говорила! говорила! ворчала старушка, осматривая ее съ ногъ до головы и останавливая свой вопросительный взоръ на лицѣ.-- Чѣмъ пустяки-то говорить, скажи-тка мнѣ лучше, что съ тобой сдѣлалось, что тебя сегодня узнать нельзя? Что это у тебя глаза? Точно какъ будто ты плакала.
Дочь потупила голову, не зная что отвѣчать, но старушка, замѣтивъ ея смущеніе, не продолжала допроса. Обращаясь опять къ Лукину, она стала его разспрашивать о своемъ сынѣ, который учился въ корпусѣ, въ Петербургѣ; потомъ разговоръ перешелъ къ болѣзни и смерти покойнаго Лукина, всѣ главныя обстоятельства которыхъ были подробно извѣстны Лизаветѣ Ивановнѣ. Тѣмъ временемъ подали завтракъ.
-- Кушай, батюшка, кушай, говорила она, накладывая Лукину полную тарелку яишницы съ ветчиной.-- Стыдно тебѣ со мной церемониться. Молодой человѣкъ, все утро на охотѣ, пѣшкомъ пришелъ за восемь верстъ; нельзя не проголодаться. Покойный отецъ твой, на этотъ счетъ, всегда себя велъ молодцомъ и никакой діеты терпѣть не могъ. Мы даже часто ссорились за это. Въ послѣдній разъ, помню, не дальше какъ за недѣлю до смерти, онъ былъ еще на ногахъ, и мы, отъ обѣдни, поѣхали вмѣстѣ къ Кондратью Егоровичу въ М а словку,-- ты знаешь Кондратья Егорыча? Онъ выбранъ теперь судьей на мѣсто Шелкова и будетъ жить въ городѣ. Маша съ нами была, а оъ въ ту пору ужь былъ нездоровъ и дорогой все жаловался на спазмы. "Плохо, говоритъ, матушка Лизавета Ивановна; подъ ложечкой точно какъ камень лежитъ; всю ночь сегодня не спалъ; думалъ, совсѣмъ ужь Богу душу отдамъ." -- Христосъ съ тобой, Алексѣй Михайловичъ, я говорю, въ твои года рано еще помирать. Да ты бы мяты горячей на ночь испилъ, такъ къ утру и былъ бы здоровъ. "Не люблю, говоритъ, я эту мяту и въ домѣ ея не держу; а есть у меня, говоритъ, одно солдатское средство,-- полынная; такъ ту я пробовалъ раза два и вечоръ и нынче поутру." -- Ну чтожь, помогла? "Да нѣтъ, говоритъ;-- сначала, какъ выпьешь, такъ оно какъ будто и легче, маленько отдаетъ; а черезъ часъ смотри опять то же. Вотъ и теперь, говоритъ, такъ коробитъ, что Господи упаси." Я стала его упрашивать, чтобъ онъ домой воротился. да тамъ горчишникъ себѣ поставилъ на грудь, а онъ смѣется. "Отроду, говоритъ, гадости этой не дѣлалъ." -- Ну, воля твоя, батюшка.-- Такъ и пріѣхали мы къ Кондратію Егорычу въ Масловку. Къ обѣду стало ему полегче; а за обѣдомъ батвинью со льдомъ первымъ кушаньемъ подавали. Гляжу я на Алексѣя Михайлыча, а онъ себѣ цѣлую тарелку беретъ.-- Что ты отецъ мой, я говорю,-- въ своемъ ли умѣ? Ночью хотѣлъ умирать; а теперь... "Ничего, говоритъ, я себя знаю." Стала я ему выговаривать, а онъ себѣ какъ ни въ чемъ не бывало, хохочетъ да ѣстъ,-- и хозяинъ тоже хохочетъ. Ну, думаю я, не быть бы бѣдѣ, и на другой день поѣхала въ Жгутово провѣдать. Смотрю, а онъ ужь въ постели лежитъ. Насилу его уломали за докторомъ въ городъ послать;-- думали, доктора больше послушаетъ. А у него такой былъ обычай. Рецептъ возьметъ и деньги заплатитъ и за лѣкарствомъ въ Торопецъ пошлетъ, да только какъ принесутъ ему банку, онъ ее въ шкапъ, подъ замокъ, да такъ она тамъ и стоитъ цѣлый годъ съ печатью и съ ярлыкомъ, стоитъ не раскупоренная, пальцемъ до нея не дотронется. А иной разъ, какъ только завидитъ, такъ и кричитъ: вонъ ее, Павелъ! лей за окошко! Только ни разу еще, сколько помню, за окошко лѣкарство не выливали. Палашка ваша, дурасья, выпроситъ склянку себѣ и выпьетъ всю дочиста. "Дура, ты, дура! Да для чего же ты это дѣлаешь?" -- А пузырекъ, матушка, нуженъ. "Такъ тъі бы его и взяла, а зелье-то пьешь зачѣмъ?" -- А неужто же, матушка, и взаправду его выливать? Вѣдь за него поди-ти какія деньги заплачены!
Отъ Палашки она вернулась опять къ послѣдней болѣзни сосѣда, къ его кончинѣ, похоронамъ. Старушка была мастерица разказывать, и время прошло незамѣтно вплоть до обѣда. Послѣ обѣда, она легла отдохнуть, а Марья Васильевна, съ гостемъ, опять остались вдвоемъ. Они сидѣли въ гостиной, которая окнами смотрѣла на дворъ. На дворѣ мелкій дождь сыпалъ щедро, сбѣгая ручьями со стеколъ и крышъ и съ листьевъ березъ, которыя густымъ заборомъ стояли вокругъ пруда. Въ комнатѣ стало темно отъ гардинъ и отъ сѣрой погоды. Они долго молчали.
-- Вы придете къ намъ еще разъ, проститься? спросила она.
-- Нѣтъ, отвѣчалъ Лукинъ.-- Я ѣду скоро, можетъ-быть завтрашній день.
-- Какъ вы спокойно это говорите!
Онъ вздрогнулъ и посмотрѣлъ на нее печально.