-- Вотъ видишь, мой другъ, тебѣ это кажется мелочью, а мнѣ нѣтъ. Это зависитъ, съ какой точки зрѣнія смотришь на вещи... Конечно онъ не обидится, онъ слишкомъ уменъ; но его можетъ стѣснить, если онъ будетъ видѣть, что онъ стѣсняетъ кого-нибудь изъ насъ. А я бы очень хотѣлъ, чтобъ онъ бывалъ у васъ запросто, во всякую пору, когда ему вздумается, безъ приглашеній. Да какъ это сдѣлать? Я не всегда дома, а безъ меня, могу ли я быть увѣренъ, что ты съ нимъ не будешь сидѣть потупивъ глаза, какъ сегодня, и не оставишь его одного говорить все время, что, разумѣется, очень скучно?.. Могу ли я на тебя положиться? Обѣщаешь ли ты, хоть сначала, принудить себя и быть полюбезнѣе, посмѣлѣе... Потомъ, это само собою пойдетъ; помнишь, какъ было со мной, въ первое время нашего знакомства, въ Незвановкѣ и въ Ручьяхъ. Въ первые дни, я только и слышалъ отъ тебя, что да да нѣтъ; а потомъ -- обошлось.
-- Что жь? тебѣ, въ эти первые дни, развѣ было такъ скучно со мной?.. Я не замѣтила.
-- О, нѣтъ!.. я... мнѣ...-- Левель запутался, не зная какъ вывернуться изъ этого противорѣчія между примѣромъ и нравоученіемъ. Она засмѣялась сперва; онъ потомъ.
-- Будешь умница? спросилъ онъ.
-- Буду! буду! отвѣчала она почти шепотомъ, прижимаясь къ нему какъ ребенокъ, котораго побранили за шалость.
V. Съ-глазу-на-глазъ.
Нѣсколько времени, Лукинъ занятъ былъ въ городѣ очень прилежно. Онъ ѣздилъ съ визитами, нанялъ себѣ квартиру, хлопоталъ объ отдѣлкѣ дома для губернатора и писалъ къ губернаторшѣ, въ Сольскъ, повторяя ей утвердительно то, о чемъ прежде намекалъ уже разъ, какъ о случаѣ очень возможномъ, то-есть что домъ будетъ готовъ не такъ скоро, какъ думали. Потребуются, по меньшей мѣрѣ, недѣли четыре, а можетъ-статься и пять... Паркетъ во многихъ мѣстахъ разсохся... подъѣздъ и лѣстницу надо совсѣмъ передѣлать, стары... обои грязны... двѣ печи, въ столовой и въ спальной, дымятъ... и т. д. О Левелѣ и женѣ его онъ писалъ коротко. "Павелъ Петровичъ настолько постарѣлъ, сколько перемѣнился; носитъ бороду, занятъ политикой и хозяйствомъ, живетъ хорошо: славный поваръ и вкусныя вина; лафитъ особенно очень, хорошъ и сигары тоже. Марья Васильевна рыженькая и худенькая дамочка... не интересна. Впрочемъ, добрая женщина и заботливая хозяйка, но такъ дика, что нѣтъ никакой возможности съ нею разговориться..."
Только что онъ успѣлъ отправить это письмо на почту, какъ получилъ отъ Софьи Осиповны другое. Въ немъ не было ни полслова о дѣлѣ, кромѣ нѣсколько разъ повторенной просьбы спѣшить и писать почаще. Остальное наполнено было разными странностями въ родѣ слѣдующей:
"Hier, une personne, qui voue aime (слово aime было вычеркнуто и поставлено haït), а rêvé, qu'elle voue donne uo soufflet... L'avez-voue déjà mérité? Dites franchement, vous savez, quand on veille, on n'ect pas de moitié si méchant, et quelques petites péccadilles se pardonnent franchement, pour peu qu'on nous les avoue de bonne grâce... Mais, ce qu'on ne pardonne pas et n'oublie pas si vite, ce qui est odieux, c'est le mensonge..." и т. д.
Дочитавъ, онъ бросилъ письмо на столъ и долго сидѣлъ въ раздумьи. Лицо его было пасмурно, и болѣзненная улыбка появлялась на немъ порой. Трудно сказать до какой степени гадокъ казался онъ себѣ въ эту минуту.