Сбывъ главныя хлопоты, онъ уѣхалъ, опять въ Сорокино. На этотъ разъ, онъ взялъ съ собой вещи, располагая сдержать обѣщаніе, данное Левелю, и остаться тамъ нѣсколько сутокъ, пока въ губернаторскомъ домѣ будетъ идти черновая работа, не требующая особеннаго надзора. Онъ думалъ пробыть дня два или три; но не было никакой возможности уѣхать такъ скоро. Погода стояла такая чудная, что о городѣ не хотѣлось и думать. Зелень густѣла; воздухъ былъ напитанъ ароматными испареніями молодыхъ травъ и почекъ; въ лугахъ, по окраинамъ луговыхъ дорожекъ, пестрѣли тысячи полевыхъ цвѣтовъ; черемха, акація, кленъ, бузина цвѣли; яблони, вишни стояли осыпанныя, какъ снѣгомъ, густымъ, бѣлымъ цвѣтомъ, мѣстами едва чувствительно переливавшимся въ розовый... Звонкія трели жаворонка раздавались высоко-высоко надъ головой, въ бездонной лазури неба; въ рощахъ, цѣлые хоры крылатыхъ пѣвцовъ пѣли звучную пѣсню весны... Все это живо напомнило ему Жгутово, въ пору его счастливой молодости. Въ первый разъ, послѣ долгаго-долгаго времени, встрѣтилъ онъ майскіе дни въ деревнѣ, и тысячи старыхъ воспоминаній воскресли... старая страсть къ охотѣ, къ удочкѣ, зашевелилась въ груди... У Левеля всѣ охотничьи принадлежности были въ порядкѣ. Онъ самъ до нихъ почти не дотрагивался; ко въ домѣ жилъ опытный егерь и рыболовъ, Гордѣй Семенычъ, прикащикъ, буфетчикъ, шталмейстеръ, церемонимейстеръ, короче fac-totum села Сорокина. Въ первый же день, Марья Васильевна, которая помнила старыя склонности Лукина, познакомила ихъ подъ какимъ-то предлогомъ; а на другой, рано поутру, они уже были въ лѣсу, и вернулись домой друзьями... Все это вмѣстѣ произвело на него невыразимо-отрадное впечатлѣніе. Юность какъ будто вернулась къ нему. Другая весна, такая же теплая, ароматная, полная жизни, какъ и та, которая зеленѣла вокругъ, расцвѣтала въ душѣ его. Онъ ожилъ, помолодѣлъ; желчный отливъ въ глазахъ исчезъ, а на лицѣ смѣнился здоровымъ загаромъ... Сердце отогрѣвалось; а вмѣстѣ съ нимъ отогрѣвалась и старая страсть, живучія корни которой зарыты въ немъ были глубоко... Но она заговорила, на этотъ разъ, не по старому... Ночью, когда, разставшись съ хозяиномъ и хозяйкой, онъ уходилъ въ свою комнату, чей-то призракъ, въ бѣломъ кисейномъ платьѣ, уходилъ вслѣдъ за нимъ. Онъ не могъ отъ него отдѣлаться... онъ горѣлъ, ворочаясь на своей постели, какъ на жаровнѣ...
Первые дни они проводили вмѣстѣ, съ утра до вечера; но почти постоянно втроемъ. Левель, если и уходилъ къ себѣ или въ поле, то всегда уводилъ съ собой гостя, опасаясь, чтобъ онъ не соскучился съ Машей.
Разъ, за обѣдомъ, онъ предложилъ ему небольшую прогулку лѣсомъ, на ферму, которую онъ устроилъ въ прошломъ году. Марья Васильевна изъявила желаніе идти вмѣстѣ съ ними.
-- Устанешь, мой другъ, отвѣчалъ мужъ.-- Куда тебѣ? Вѣдь это четыре версты отъ дома...-- Но Маша настаивала. Ей очень хотѣлось взглянуть на двухъ новыхъ коровъ, на ея холмогорокъ; она не видала ихъ такъ давно.
-- Если такъ, то ужь лучше вели заложить экипажъ и поѣдемъ всѣ вмѣстѣ; а оттуда вернемся пѣшкомъ... Тебѣ не годится ходить черезъ силу.
Лукинъ посмотрѣлъ на нее печально.
"Та ль это Маша? подумалъ онъ, что бывало весь день на ногахъ, которую мать усадить не могла, которая бѣгала на горы и по лѣстницамъ, духу не переводя... прыгала и вертѣлась, какъ шаловливая козочка..."
Ферма, куда они пріѣхали въ половинѣ шестаго и гдѣ пили коее на воздухѣ, подъ открытымъ небомъ, была новая и рѣшительная попытка Левеля, одержимаго бѣсомъ теорій. На этотъ разъ, онъ не пожалѣлъ ни денегъ, ни времени, ни труда. Все возникло точно по взмаху волшебной палочки, въ одинъ годъ, но по строго-обдуманному, двадцать разъ перевѣренному плану. Постройки и земледѣльческія орудія, машины, скотъ,-- все было чисто, красиво, свѣжо, и содержалось въ отличномъ порядкѣ.
Осмотрѣвъ скотный дворъ и другія строенія, они оставили Марью Васильевну въ птичникѣ, съ розовымъ, толстощекимъ мальчишкой-сыномъ, котораго она привезла съ собой и у котораго всѣ карманы набиты были разнаго рода кормомъ для птицъ, а сами пошли посмотрѣть на полевыя статьи.
Первое, что попалось навстрѣчу, были нѣсколько десятинъ съ клеверомъ, а за и ими другія двѣ или три съ тимоееевою травой. Дальше овесъ, пшеница и рожь, поле съ горохомъ, гречиха, поле съ картофелемъ и пр. Все имѣло какой-то нарядный, щеголеватый видъ, трава въ особенности; а хлѣб а казались гораздо выше и гуще тѣхъ, которые Лукинъ видѣлъ у мельницы, недалеко отъ дома... День стоялъ жаркій. Левель, въ широкой соломенной шляпѣ и въ небѣленомъ пеньковомъ пальто, съ толстою сучковатою тростью въ рукахъ, шагалъ впереди. Рядомъ шелъ маленькій, сухенькій человѣчекъ, лѣтъ подъ сорокъ, съ добродушнымъ, бараньимъ лицомъ, въ грубой суконной курткѣ и въ башмакахъ. Онъ шелъ покуривая изъ германской, классической трубки съ отливомъ. Это былъ нѣкто Биркенъ, фермеръ, нарочно выписанный изъ Пруссіи. Левель разговаривалъ съ нимъ по-нѣмецки, и говори, дѣлалъ отмѣтки въ записной книжкѣ.