-- Ба! Что за вздоръ! отвѣчалъ усмѣхаясь Поль...-- Просто нервное раздраженіе... Это съ нею бывало и прежде.
Но Софья не могла удовольствоваться такимъ объясненіемъ. Чуткій инстинктъ ей подсказывалъ, что тутъ скрыта другая причина, поглубже нервовъ. Она искала ее, а время летѣло, и губернаторскій домъ былъ совсѣмъ ужь отдѣланъ въ З*** и послѣдніе транспорты съ мебелью ужь давно пришли, и Ѳедоръ Леонтьевичъ писалъ изъ Сольска, что онъ выѣзжаетъ на дняхъ. Лукинъ и Софья проводили послѣдніе дни въ Сорокинѣ.
Въ эти послѣдніе дни, всѣ, даже горничныя и дѣти, замѣтили пѣремѣну въ Марьѣ Васильевнѣ. Она стала пуглива, разсѣяцна, часто садилась то тамъ, то сямъ, безъ всякаго дѣла, и не высидѣвъ двухъ минутъ, вскакивала, начинала ходить по комнатамъ, заглядывая во всѣ углы, точно какъ будто отыскивая что-нибудь потерянное, а иногда останавливалась гдѣ-нибудь у окна, или въ дверяхъ, на порогѣ, и стояла какъ статуя, задумчиво, неподвижно уставивъ куда-то свой взоръ. Если же кто-нибудь звалъ ее, или просто встрѣчался съ ней неожиданно, она вздрагивала всѣмъ тѣломъ, и надо было повторять ей раза три то же самое, чтобы заставить ее понять. За столомъ, въ разговорѣ, и вообще когда нѣсколько человѣкъ находилось вокругъ нея, все это было не такъ замѣтно, потому что она принуждала себя; но и тутъ на нее нападали припадки странной разсѣянности, точно какъ будто она постоянно думала о чемъ-то одномъ, что поглощало ее совершенно. Левель былъ сильно встревоженъ. Онъ тоже дѣлалъ догадки, рылся усердно въ лѣчебникахъ, и нѣсколько разъ очень серіозно допрашивалъ Машу; но отвѣты ея были такъ коротки, пассивны и безтолковы, что не было ни малѣйшей возможности составить себѣ по нимъ какой-нибудь связный выводъ.
Въ одинъ жаркій іюньскій день, за два часа до заката, все общество, съ нянькой и дѣтьми и съ прислугой, выѣхало изъ дома на сѣнокосъ. Верстахъ въ пяти отъ села, на луговой сторонѣ рѣки, разбитъ былъ открытый шатеръ. Въ шатрѣ коверъ постланъ и столъ накрытъ: собирались пить чай на травѣ; а въ густой травѣ косы звенѣли и человѣкъ пятьдесятъ косцовъ, цѣпью раскинутые вокругъ, двигались медленно. Отъ иныхъ только головы были видны, другіе по поясъ закрыты были отъ глазъ зеленою, волнистою стѣной травы, которая, медленно уступая дорогу, рѣдѣла. Въ просвѣтахъ, бѣлѣли рубахи, горѣли на солнцѣ, какъ бронза, здоровыя смуглыя лица, мѣстами сверкало лезвее, и лилась звонкая пѣсня.
Покуда ставили самоваръ, Левель ушелъ къ работникамъ, за нимъ побѣжали дѣти съ нянькою... Марья Васильевна, Софья и Лукинъ сѣли на берегу рѣки. Маша была блѣднѣе обыкновеннаго. Она имѣла усталый, измученный видъ; глаза горѣли тревожнымъ огнемъ, въ усмѣшкѣ свѣтилось что-то болѣзненно-грустное, тонкія жилки просвѣчивали сквозь кожу на подбородкѣ и на вискахъ. При всемъ этомъ легкій вѣнокъ изъ полевыхъ колокольчиковъ, который дѣти надѣли ей на голову, придавалъ ей видъ жертвы, увѣнчанной передъ смертью.
Обѣ кузины легли на траву, недалеко отъ Лукина, который готовилъ удочку, собираясь закинуть ее въ рѣку. Софья слѣдила за этимъ занятіемъ, изрѣдка оборачиваясь, и съ большимъ любопытствомъ посматривая на Марью Васильевну.
-- У Marie что то на сердцѣ всѣ эти дни, сказала она...-- Мнѣ бы очень хотѣлось узнать, что такое, да она мнѣ не скажетъ, потому что она не любитъ меня. Я это давно замѣтила... Она разлюбила меня за что-то. Hélas! А я ее все люблю; ужасно люблю!
Марья Васильевна усмѣхнулась, поднявъ на нее лихорадочный взоръ, но не сказзла ни слова.
-- Что бы я дала, чтобъ узнать секретъ кузины!.. Потому что у ней есть навѣрно секретъ... онъ только запрятанъ глубоко, продолжала Софья...-- Не такъ глубоко однако, чтобы никто не зналъ... Кто-нибудь вѣрно знаетъ!.. L'ami du coeur... son confident вѣрно знаетъ!.. Marie, кто у васъ confident?
-- Никого нѣтъ.