Въ минуту всѣ требованія его были исполнены; одно -- добровольно; другія -- съ маленькимъ принужденіемъ. Лукинъ держалъ за ошейникъ Сторожа, а онъ самъ держалъ крѣпко за воротникъ какого-то- молодца, фигура котораго, освѣщенная мѣсяцемъ, имѣла преподозрительный видъ. Это былъ дюжій парень, лѣтъ тридцати, средняго роста, въ лаптяхъ, въ армякѣ, и въ старой, засаленной шапкѣ, съ рябымъ, скуластымъ лицомъ, съ узенькими бровями и усиками и съ рѣдкою, щетинистою бородой. Топоръ за поясомъ, въ рукахъ палка съ острымъ, желѣзнымъ концомъ, наподобіе посоха, съ какимъ странствуютъ богомольцы.
-- Постой-ка, постой-ка, пріятель!.. Да ну, не бойся, не задушу... Выдь-ка сюда на минуточку, дай на себя поглядѣть, говорилъ Левель, вытаскивая его изъ кустовъ на дорогу. Тотъ упирался сперва, огрызаясь какъ звѣрь; но, увидѣвъ себя между двумя рослыми мущинами, изъ которыхъ одинъ держалъ за ошейникъ большую собаку, сталъ посмирнѣе.
-- Кто ты такой? спросилъ его Левель.
-- Странникъ, ваше высокородіе.
-- Что жь ты тутъ дѣлаешь?
-- Въ Воронежъ на богомолье иду.
-- А въ кусты зачѣмъ спрятался?
-- Чего прятаться-то? Не прятался... Изъ Сурмилова вышелъ съ утра, уморился, присѣлъ отдохнуть.
-- Отдохнуть? Тутъ? Да что жь это за волчій отдыхъ, когда тутъ село въ полуверстѣ?
-- Такъ что жь что село? Я вотъ ужо и въ село пойду.