-- Эхъ, чортъ возьми! Что жь вы мнѣ не сказали? Я бы вамъ надбавилъ охотно еще пятьдесятъ. Новаго вѣрно купили?

-- Да, новаго.

-- Гдѣ жь это?

-- Да у вашихъ же. У штабъ-ротмистра, на конюшнѣ, нашелся лишній.

-- А! это бракъ;-- съ подпалинами? не выѣзженный?

-- Онъ самый.

-- Ну, нечего говорить! Находка! Онъ вамъ когда-нибудь шею свернетъ... Не по-пріятельски поступаете, Григорій Алексѣичъ; торопитесь больно. Сказали бы мнѣ; я бы вамъ гнѣдаго вымѣнялъ.

-- Можетъ-быть; да васъ въ городѣ не было. Васъ вѣдь иной разъ, по цѣлымъ недѣлямъ, съ собаками не отыщешь.

-- А! значитъ къ спѣху понадобилось! Ну это ваше дѣло... Садитесь-ка господа! Эй! Прохоръ! Водки!

Ужинъ былъ шумный. Послѣ ужина, половина гостей разошлась. Остальные, въ томъ числѣ Дороховъ, прокуроръ и Лукинъ, сидѣли вплоть до разсвѣта. Лукинъ проигралъ цѣлковыхъ сто и воротился домой въ пять часовъ. Въ послѣднее время, не смотря на работу, которою онъ былъ заваленъ, по случаю переѣзда въ З***, онъ часто проводилъ ночи за картами. Его тоже трудно было узнать. Онъ сталъ такъ мраченъ и крутъ, какъ никогда еще не бывалъ. На душѣ у него лежало предчувствіе близкой бѣды, чего-то такого, что должно было съ нимъ случиться скоро и чего онъ не могъ избѣжать. Но кромѣ предчувствій, онъ имѣлъ и другія причины, болѣе положительныя... Каждый день, только что на дворѣ темнѣло, онъ уѣзжалъ по дорогѣ въ Сорокино; не доѣзжая до мельницы, привязывалъ лошадь въ лѣсу и отправлялся пѣшкомъ, по знакомой тропинкѣ, берегомъ, вдоль ручья, потомъ вдоль садовой ограды, кустами, по краю оврага до павильйона, и тамъ, спрятанный въ чащѣ калины и жимолости,-- онъ ждалъ... Чаще всего ему приходилось ждать даромъ. Въ такомъ случаѣ, просидѣвъ до двѣнадцати, онъ возвращался домой, проклиная свою судьбу. Но случалось,-- тамъ, сверху, надъ нимъ, въ окнѣ павильйона, послышится легкій стукъ:-- разъ, два и три. Отъ этого звука вся кровь его вспыхивала. Быстро пробравшись далѣе, шаговъ двадцать, до небольшой калитки, ключъ отъ которой былъ у него поддѣланъ, онъ входилъ въ садъ. Что-то бѣлое, что въ потемкахъ нельзя было разглядѣть, тихо кралось ему навстрѣчу. Чей-то призракъ хваталъ его за руку и велъ въ павильйонъ. Тогда онъ былъ счастливъ, какъ никогда не бывалъ; но доля счастья, такимъ образомъ вырванная насильно изъ рукъ судьбы, была отравлена. Онъ видѣлъ какъ дорого все это стоило Марьѣ Васильевнѣ. Предчувствіе, что она долго не вынесетъ того, что другіе выносятъ легко и твердо, съ каждымъ новымъ свиданіемъ становилось явственнѣе. Буря гнула ее до земли. Ея слезы, тоска, ея исхудалыя щеки и молящій, страдальческій взоръ, являлись печальными предвѣстниками близкой развязки и обвиняли его безмолвно, невольно, передъ судомъ его совѣсти.... Были минуты, когда онъ горько каялся; то, что онъ дѣлалъ, казалось ему убійствомъ. Но онъ такъ далеко зашелъ, что не могъ вернуться назадъ, и при мысли объ этомъ, страсть заглушала все.