-- Да... ты меня удивила... очень, отвѣчалъ онъ садясь и проводя рукой по лбу, какъ сонный, котораго разбудили вдругъ и который не можетъ опомниться.
-- Какъ ты поблѣднѣлъ!
-- Нѣтъ... впрочемъ можетъ быть... Софья, ты шутишь?
-- Какія тутъ шутки, когда человѣкъ лежитъ при смерти!.. Une mère de famille, deux enfants! Это большое, очень большое несчастіе. Я къ ней ѣду сегодня.
Лукинъ сидѣлъ какъ растерянный. Шляпа его упала, онъ не замѣтилъ, онъ смотрѣлъ въ уголъ... Въ углу ему чудилось точно какъ будто кровать, и на кровати, въ подушкахъ, блѣдное лицо умирающей. На сердцѣ точно какъ будто бы грызло что. Ему самому хотѣлось грызть что-нибудь.... руки, платокъ, все равно; но сознаніе, что за нимъ наблюдаютъ, удерживало его инстинктивно. Привычная осторожность и власть надъ собой измѣнили ему жестоко на этотъ разъ, но не покинули его совершенно. Онъ медленно приходилъ въ себя... взглянулъ на Маевскую, поправилъ волосы, поднялъ шляпу и положилъ ее возлѣ, на стулъ. Она молчала, кусая губы и не сводя съ него глазъ.
-- Какимъ образомъ ты узнала? спросилъ онъ, чувствуя необходимость сказать что-нибудь и не зная что.
-- Мало ли какимъ образомъ я могла узнать... Изъ Сорокина были здѣсь люди... Да что тутъ! Это все вздоръ; а вотъ что любопытно: какимъ образомъ ты не знаешь? Вѣдь ты у нихъ былъ вчера вечеромъ?
Лукинъ вздрогнулъ.-- Я?.. нѣтъ; съ чего ты это взяла?
У Софьи Осиповны начинало подергивать плечи.
-- Какъ нѣтъ? Куда же ты ѣздилъ вчера? Я посылала къ тебѣ... тебя дома не было.