Минутъ черезъ десять, они были въ кабинетѣ у Ѳедора Леонтьевича и сидѣли тамъ долго. Въ часъ пополудни, Левель уѣхалъ; вслѣдъ за нимъ вышла изъ кабинета Софья Осиповна. На нее страшно было взглянуть. Лицо у нея было въ пятнахъ, брови наморщены, губы стиснуты, въ глазахъ что-то дьявольски гордое и неутомимо-озлобленное.
Только что они вышли, какъ Ѳедоръ Леонтьевичъ послалъ за Синицынымъ. Въ присутствіи этого штабъ-офицера, двѣ двѣ или три бумаги были написаны...
Это, было во вторникъ. Въ этотъ же день поутру, часу въ десятомъ, Лукинъ уѣхалъ верхомъ изъ города. Въ городѣ, онъ проскакалъ мимо квартиры Левеля и могъ видѣть какъ на дворѣ отпрягали его коляску. Этого только ему и нужно было, этого онъ дожидался два дня. Онъ поскакалъ въ Сорокино.
-- Дома баринъ? спросилъ онъ у казачка.
-- Никакъ нѣтъ-съ; въ городъ уѣхала.
-- А барыня встала?
-- Встала-съ.
Онъ слѣзъ, бросилъ ему новодья и побѣжалъ наверхъ. Въ передней не было никого, въ залѣ тоже. Въ гостиной, солнце яркимъ лучомъ освѣщало широкій, цвѣтистый коверъ. На коврѣ дѣти играли. Увидѣвъ его, они вскрикнули весело и побѣжали къ нему на встрѣчу. Покуда онъ ихъ ласкалъ разсѣянно, нянька пошла въ уборную и вернулась оттуда на цыпочкахъ.
-- Тссъ! шепнула она, обращаясь къ дѣтямъ: -- мамаша спитъ.
-- Мнѣ сказали, что Марья Васильевна встала, тихо сказалъ Лукинъ.