-- Да, онѣ встали-съ; только теперича, послѣ болѣзни частенько изволятъ и днемъ дремать. Вотъ и теперь, тамъ въ креслахъ, сидя уснули...
Она отворила тихонько двери и показала на кресло, стоявшее къ нимъ спиной, у окна. За высокою спинкой его, виденъ былъ бѣлый, широкій, кисейный рукавъ и двѣ блѣдныя, исхудалыя, какъ воскъ пожелтѣвшія и прозрачныя кисти рукъ, скрещенныя на колѣняхъ.
Съ минуту, онъ стоялъ молча, не шевелясь, не смѣя шагу ступить. Какое-то странное чувство, точно какъ будто его ввели въ комнату мертвой, тѣснило его. Въ эту минуту одинъ изъ дѣтей уронилъ на полъ игрушку. Бѣлый рукавъ шевельнулся едва примѣтно:
-- Проснулась, шепнула нянька и пошла опять къ барынѣ.-- Сударыня, Григорій Алексѣичъ пріѣхали.
Маша вздрогнула, и ни слова не отвѣчая, поднялась на ноги. Лукинъ видѣлъ съ какимъ усиліемъ она опиралась руками на кресло, вставая, и какъ эти руки дрожали...
-- Мамаша, мамаша! Григорій Алексѣичъ пріѣхалъ, весело закричали дѣти, подбѣгая къ ней.
-- Хорошо, ангелъ мой, хорошо; гдѣ онъ? спросила она у няньки.
-- А вотъ здѣсь, сударыня?
Слѣдя за направленіемъ ея глазъ, Марья Васильевна медленно обернулась... Онъ чуть не вскрикнулъ; передъ нимъ стояла тѣнь Маши: мертвая блѣдность, потухшій взоръ, осунувшееся лицо; густой косы и слѣдовъ нѣтъ; вмѣсто нея, чепчикъ съ кружевами, закрывающій голову до самаго лба...
Съ минуту они смотрѣли одинъ на другаго, ни слова не говоря.