-- Вотъ молодецъ! сказалъ онъ, любуясь лихою осанкой ямщика.-- Ему хоть самого чорта запряги въ корень, онъ и того повернетъ по своему.-- Но едва онъ успѣлъ выговорить это, какъ молодецъ ни съ того, ни съ сего началъ гикать, повертывая вожжами то вправо, то влѣво, и въ то же время телѣга, которая прежде летѣла прямо вдоль по дорогѣ, вдругъ пошла колесить страшнымъ образомъ, забирая то въ ту, то въ другую сторону. Раза два они промчались во весь опоръ по самой окраинѣ рва. Лукинъ ухватился за вожжи, стараясь ихъ вырвать, чтобы самому занять мѣсто ямщика; но тотъ, несмотря на то, что былъ пьянъ, держалъ ихъ такъ крѣпко, что съ нимъ мудрено было справиться. А между тѣмъ, рѣшительная минута уже наступала. Впереди уже виденъ былъ спускъ, за которымъ внизу мелькала рѣка, и все это вихремъ неслось къ нимъ на встрѣчу. Едва успѣли они понять свое опасное положеніе, какъ дорога пошла быстро подъ гору. Въ самое это время, одна изъ двухъ пристяжныхъ, задѣвъ ногой за постромку, лягнула на всемъ скаку. Передокъ затрещалъ.-- Держи! Держи! закричали они въ одинъ голосъ; но ямщикъ не могъ удержать. Тогда Лукинъ оттолкнулъ его въ сторону и, схвативъ вожжи въ обѣ руки, дернулъ изо всей мочи. Вся тройка дрогнула, а коренная рванулась назадъ, но это былъ одинъ мигъ, телѣга съ наскоку ударила ей въ крестецъ, и вслѣдъ за тѣмъ никакая сила уже не въ состояніи была удержать ее. Двѣ вожжи лопнули, Лукинъ пошатнулся. Что далѣе было, онъ помнилъ какъ смутный сонъ. Помнилъ, что лошади понесли ихъ внизъ подъ гору, что онъ вылетѣлъ изъ телѣги и ударился о-земь; потомъ отчаянный крикъ послышался гдѣ-то вдали, и все стихло...
Опомнясь, онъ увидѣлъ себя въ кустахъ, на травѣ. Платье разорвано, лицо и руки въ царапинахъ, въ плечѣ и въ боку жестокая боль; но упругія вѣтви кустовъ и мягкій грунтъ того мѣста, куда онъ упалъ, спасли его отъ дальнѣйшей бѣды. Онъ всталъ на ноги безъ труда и, немного прихрамывая, выбрался на дорогу. Авось и имъ обошлось такъ же дешево, думалъ онъ, оглядываясь кругомъ, но разбитое колесо, на которое онъ наткнулся, и глубокая, извилистая борозда по песку были первымъ зловѣщимъ отвѣтомъ на эту надежду. Пройдя шаговъ пять, онъ взглянулъ внизъ и вдругъ увидѣлъ все остальное. Подъ горой, у самаго моста, валялся кузовъ телѣги, раздробленной въ щепки. Лошадей не было, ямщика тоже, но тутъ же, въ сторонкѣ, лежалъ Алексѣевъ. Мѣшки, чемоданы, колеса, обрывки вожжей разбросаны были кругомъ. Во одну минуту, онъ сбѣжалъ внизъ и былъ середи этой сцены. Онъ кинулся къ Алексѣеву, тотъ лежалъ весь въ пыли и въ крови, безъ признаковъ жизни, лицо блѣдное, грудь не дышетъ, а на лѣвомъ вискѣ большое синее пятно въ формѣ подковы.
"Конецъ!" подумалъ Лукинъ, и сердце его болѣзненно сжалось. Минутъ пять стоялъ онъ надъ трупомъ товарища, кусая губы и ногти. Наконецъ глухой стонъ заставилъ его оглянуться. Шагахъ въ десяти, изо рва вылѣзала измятая и растрепанная фигура.
-- Что съ тобой, братецъ? Весь ли ты цѣлъ? спросилъ онъ, съ трудомъ узнавъ ямщика, съ котораго хмѣль сошелъ вдругъ, какъ съ гуся вода.
-- Чуточку поразбили, проклятыя, отвѣчалъ тотъ, потирая себѣ грудь и плечи, и вдругъ увидѣлъ кузовъ телѣги со всѣмъ, что лежало вокругъ.
-- Ой, свѣтики! Пропала моя головушка! завопилъ онъ, взмахнувъ руками.-- Батюшки! Баринъ-то, баринъ-то, какъ лежитъ!
-- Да, братъ, лежитъ такъ, что ужь больше не встанетъ, сказалъ Лукинъ, утирая глаза кулакомъ.
-- Господи Іисусе Христе! Помилуй насъ грѣшныхъ! продолжалъ тотъ, крестясь.-- Да гдѣ же кони-то, бѣсы-то окаянные удрали куда? Хоть бы единаго увидать; а то вѣдь безъ нихъ тутъ хоть цѣлыя сутки сиди! Безъ нихъ вѣдь и глазъ на станцію не кажи!... Батюшка! Ваше благородіе! продолжалъ онъ:-- ради Христа, потерпите вы туточку маленько, я сбѣгаю за мостъ, лошадокъ моихъ поищу!
Лукинъ, не отвѣчая ни слова, указалъ ему пальцемъ на трупъ. Тотъ понялъ, и вдвоемъ они отнесли его въ сторону отъ дороги, въ кусты. Такимъ же образомъ убраны были и вещи. Положивъ послѣднюю изъ нихъ на траву, ямщикъ повторилъ, что надо идти поискать лошадей, да потомъ съѣздить верхомъ на станцію. Черезъ минуту, Лукинъ остался одинъ. Онъ сидѣлъ на большомъ чемоданѣ, а передъ нимъ, на травѣ, лежалъ трупъ Алексѣева.