-- И обвинять никого не желаете?
-- Рѣшительно никого. Будьте спокойны, я васъ не запутаю. Лишь бы ваша команда на станціи...
-- Наша команда?.. А имъ что за дѣло? Развѣ имъ позволяется отъ себя сочинять? Что прикажу, то и будутъ у меня говорить.
Черезъ полчаса послѣ этого разговора, они были на станціи. Лукинъ увидѣлъ себя опять въ той же комнатѣ съ портретомъ Суворова и съ маленькимъ зеркальцемъ, оклееннымъ пестрою бумагой. Когда-то его товарищъ лежалъ вотъ тутъ на диванѣ, и онъ его разбудилъ, и вышелъ вмѣстѣ съ нимъ на крыльцо. Неужели это было сегодня, за два часа передъ тѣмъ? Нѣтъ, быть не можетъ. Онъ столько пережилъ, такъ постарѣлъ, все такъ перемѣнилось съ тѣхъ поръ! Товарищъ его окончилъ свой путь безъ тройки и подорожной; а онъ повернулъ круто въ сторону, съ знакомой торной дороги, на какую-то новую, совершенно ему неизвѣстную. Оба разстались, разъѣхались навсегда, и не успѣли даже пожать руки на прощанье, не успѣли взглянуть другъ на друга въ послѣдній разъ! Злая тоска одолѣла нашего путешественника, когда эти мысли стали бродить у него въ головѣ. Съ одной стороны, образъ потеряннаго товарища и его ужасная смерть, съ другой -- чувство полнаго одиночества и отсутствіе всякой помощи въ виду разныхъ опасностей, которыя ему угрожали,-- все это гнетомъ лежало у него на душѣ. Ему было душно; онъ рвался изъ тѣсноты на просторъ; онъ горѣлъ нетерпѣніемъ оставить свою пассивную роль и принять дѣятельное участіе въ рѣшеніи тѣхъ загадокъ, какія столпились у него на пути; онъ жаждалъ дѣла, а между тѣмъ, на самомъ первомъ шагу, вотъ, онѣ засѣлъ тутъ на станціи и долженъ ждать Богъ знаетъ чего.
На станціи суета. Алексѣевъ лежитъ на другой половинѣ, въ пустой комнатѣ, ставни у которой затворены. Старикъ смотритель бѣгаетъ туда и сюда, хлопочетъ, кричитъ. Что тамъ такое готовится? За кѣмъ хотятъ посылать? Кто пріѣдетъ и скоро ли?... Кто ихъ знаетъ! Можетъ-быть, тутъ цѣлыя сутки придется сидѣть! Какая тоска! Онъ сѣлъ у окошка и отворилѣ его настежь. Станціонный домъ стоялъ на самомъ краю деревни. По другой сторонѣ дороги, насупротивъ того мѣста, гдѣ онъ сидѣлъ, длинный рядъ избъ кончался песчанымъ пригоркомъ. За пригоркомъ бѣжала мелкая рѣчка; а за ней зеленѣли поля. Пѣтухи пѣли съ разныхъ сторонъ, по дворамъ. Погода, съ утра совершенно-ясная, послѣ восхода солнца шла быстро на перемѣну. По синему небу сперва бродили свѣтлыя тучки, потомъ потянулась туманная полоса. Разстилаясь изъ края въ край, она густѣла со всѣхъ сторонъ, заволакивая лазурь. Синія тѣни исчезли, солнечный свѣтъ потускъ, на дворѣ потемнѣло, вѣтерокъ стихъ, птицы умолкли; сѣрая пелена вверху, теряя свои контуры, опускалась все ниже и ниже; нѣсколько капель упало на землю, и вслѣдъ за ними посыпался дождь. А между тѣмъ у послѣдней избы, не обращая вниманія на погоду, цѣлая куча босыхъ ребятишекъ и бабъ стояла, съ нѣмымъ любопытствомъ поглядывая на станцію. Лукинъ вспомнилъ, что у него лицо изцарапано, и отошелъ отъ окна. Нѣсколько минутъ спустя, со двора выѣхала телѣга. Въ ней сидѣлъ староста; онъ только что сунулъ за пазуху какую-то бумагу, сложенную вчетверо. Вслѣдъ за телѣгою, проскакалъ парень верхомъ; но тотъ повернулъ въ противоположную сторону. Первый былъ посланъ съ увѣдомленіемъ къ становому, который жилъ недалеко оттуда, въ своей деревушкѣ, второй везъ рапортъ къ почтмейстеру, въ городъ.
Дѣлать нечего, надо ждать; а это не такъ-то легко, когда на карту поставлена голова. Лукинъ затѣялъ опасное дѣло, дѣло такого рода, что еслибъ онъ имѣлъ время обдумать его на досугѣ, то онъ едва ли рѣшился бы его предпринять. Къ несчастію, окончательное рѣшеніе и связанный съ нимъ нераздѣльно первый шагъ дѣйствія нельзя было отложить. Обстоятельства вынуждали обсуждать, и рѣшаться, и дѣйствовать почти въ то же время; а время для зрѣлаго обсужденія было очень неблагопріятное. Тяжелое, неожиданное, ничѣмъ не заслуженное несчастіе обрушилось на Лукина и возмутило его глубоко. Виновникомъ этого несчастій былъ, разумѣется, не одинъ человѣкъ, а длинный рядъ лицъ, характеровъ и событій, большая часть которыхъ не отличалась ничѣмъ отъ того, что мы видимъ вокругъ себя каждый день, и что насъ нисколько не удивляетъ. Но весь этотъ рядъ, для него, пришелъ, наконецъ, къ одному результату; его завершало одно лицо, съ его собственнымъ личнымъ дѣломъ, выражающимъ его личную волю, и оно-то, въ глазахъ Лукина, явилось прямымъ, непосредственнымъ представителемъ враждебнаго приговора судьбы; оно олицетворяло собою все остальное. Немудрено, что все остальное упущено было изъ виду, и что въ душѣ Лукина громче всего говорило неукротимое чувство злобы противъ того, кого онъ считалъ единственнымъ своимъ притѣснителемъ. Ошибка была естественна, почти неизбѣжна; а между тѣмъ она была велика. Противъ Баркова Лукинъ былъ правъ, и съ нимъ однимъ онъ легко могъ бы справиться; но за Барковымъ стояло много людей, стояла масса неизмѣримая, съ ея законами и обычаями, съ ея слѣпымъ, формальнымъ судомъ, съ ея громадною силой, и Лукинъ это смутно предчувствовалъ, прежде чѣмъ сдѣлалъ рѣшительный шагъ. На мигъ, передъ нимъ мелькнула догадка объ истинномъ смыслѣ его положенія, догадка, что онъ бросаетъ свой вызовъ въ лицо не одному человѣку, а цѣлому обществу, съ его историческимъ бытомъ, и что трудно бороться съ такимъ врагомъ; но это былъ мигъ. Лучъ дневнаго, трезваго свѣта блеснулъ сквозь зарево личныхъ страстей и исчезъ безъ слѣда. Пылкій мальчикъ увлекся краснорѣчивою страницей и не дочелъ своего романа до конца. Такъ случилось; а могло ли случиться иначе, могъ ли онъ дочитать, могъ ли онъ выбрать лучше и пойдти по другому пути,-- это мудреный вопросъ. Трудно сдѣлать холодный, безстрастный выводъ изъ анализа своего настоящаго положенія въ жизни, въ такую минуту, когда это положеніе тѣснитъ насъ со всѣхъ сторонъ;-- трудно и для практическихъ цѣлей почти безполезно, потому что логическій, голый выводъ не можетъ дать силы, нужной для дѣйствія. Для этого нужна страсть; а страсть нужно долго дрессировать, чтобы, въ рѣшительную минуту, она не сорвала поводьевъ и не сбросила съ себя регулятора; иначе логика всегда будетъ выбита изъ сѣдла, и всѣ ея выводы опрокинуты вверхъ ногами, безъ малѣйшаго сопротивленія съ ихъ стороны; потому что, къ несчастію, у ихъ безплотной формы нѣтъ ни верху, ни низу, и для нихъ все равно, на какой бокъ ихъ положатъ. Лишенные собственной цѣли, они готовы служить для всякой, какую мы имъ дадимъ, и въ отношеніи къ ней всегда останутся вѣрны; а что далѣе, до того имъ и горя мало. Такъ было и съ Лукинымъ. Его главная цѣль была вырваться изъ когтей Баркова, и средство, которое случай ему послалъ, конечно могло привести его къ этому самымъ кратчайшимъ путемъ. "Дѣло естественное, думалъ онъ. Григорій Алексѣевичъ Лукинъ, былъ разбитъ лошадьми и будетъ похороненъ; а Григорій Андреевичъ Алексѣевъ поѣдетъ далѣе. Кому придетъ въ голову повѣрять? Подорожную вездѣ я отдавалъ, а въ лицо ни одна душа насъ не знаетъ. Деньги, конечно, могли бы родить подозрѣніе, но денегъ никто не видалъ. Остается одно: непредвидѣнная задержка изъ пустяковъ и случайные шансы; ну, это вздоръ; противъ этого есть отличное средство." Онъ вынулъ бумажникъ, взятый у Алексѣева, и сосчиталъ наличныя деньги. Ихъ было слишкомъ 700 рублей. "Математически невозможно! рѣшилъ Лукинъ: первый шагъ начисто обезпеченъ; а далѣе что? Далѣе Барковъ, конечно, будетъ справляться, сперва въ Петербургѣ, но тамъ Лукина не найдутъ; потомъ по дорогѣ,-- ему напишутъ, что вышелъ несчастный случай, что его родственникъ умеръ и схороненъ въ такомъ-то мѣстѣ, тогда-то... Воображаю, какъ онъ будетъ жалѣть! "Такой прекрасный былъ молодой человѣкъ! Такія надежды подавалъ!" Что дѣлать, Дмитрій Егоровичъ! На все воля Божія! Бываютъ и не такія потери... "Ахъ! скажетъ, вы не знаете, какъ онъ дорогъ былъ для меня! и сколько я въ немъ потерялъ!..." Да, ужь объ этомъ, конечно, едва ли кто знаетъ! Ну, а я самъ что буду дѣлать? Мнѣ, прежде всего, надо какъ-нибудь этого Андреевича по-боку. Дѣло не мудреное: всего три буквы вытравить вонъ; и скоблить даже незачѣмъ; просто закапалъ чернилами или сигарой прожегъ. Тогда если и встрѣтишь кого изъ знакомыхъ, то все само собою понимается. Мало ли есть людей, для которыхъ законное право носить отцовскую фамилію далеко не такъ ясно, чтобъ они могли его доказать. Въ такомъ случаѣ, чтобы глаза не кололо, дворянскій кончикъ долой, и Алексѣевичъ по просту -- Алексѣевъ; а Павловичъ -- Павловъ. Вещь очень обыкновенная. Это даже не значитъ имя перемѣнить; это просто называется его сократить, сдѣлать съ нимъ маленькую операцію, въ родѣ того, какъ бульдогу хвостъ отрубить, чтобъ его за хвостъ не кусали. Что тутъ такого, чтобы могло удивить или заставить справляться? Да и кому какое до этого дѣло? Чьи интересы отъ этого терпятъ хоть на волосъ; а безъ этой пружины, то-есть безъ интереса, кто сдвинется съ мѣста? Кто дастъ себѣ трудъ повѣрять? Да, шансы всѣ въ мою пользу, и они велики. Чтобы съ такими картами проиграть,-- надо большое несчастіе; но при несчастіи и другая дорога была бы не лучше. Кто можетъ знать, что Лукинъ, еслибъ онъ остался въ живыхъ, былъ бы счастливѣе Алексѣева? Non bis in idem. Разъ случай пропустишь, а въ другой онъ и самъ не придетъ; да еслибъ и пришелъ, то нельзя поручиться, что будетъ счастливѣе этого..." Странное дѣло! Разсужденіе кажется и вѣрно, а между тѣмъ чего-то не достаетъ, что-то тревожитъ, волнуетъ, не позволяетъ свободно вздохнуть. Не пропустилъ ли онъ чего-нибудь? Надо снова повѣрить... И вотъ, онъ опять перебираетъ всю нить, по звену. Все что можно предвидѣть,-- все здѣсь, на лицо, и все въ его пользу; но тутъ, гдѣ-то въ сторонкѣ, есть темное мѣсто, какой-то закрытый, невѣдомый уголокъ, надъ которымъ анализъ напрасно пробуетъ силу. Ему не поднять покрывала, не угадать что подъ нимъ. Подъ нимъ сидитъ, прижавшись на корточкахъ, непредвидѣнный случай и ждетъ терпѣливо своей череды. Онъ глухо-нѣмой идіотъ, онъ малъ и ничтоженъ покуда, похожъ на черную точку, на нуль, въ немъ нѣтъ ничего осязаемаго, ничего такого, за что бы можно было его ухватить, но онъ содержитъ въ себѣ, какъ въ зернѣ, неизмѣримо упругую силу. Когда-нибудь, когда его не ждутъ и не просятъ, онъ выйдетъ наружу и скажетъ послѣднее слово. Тогда узнаетъ Лукинъ, чего именно не доставало въ его разчетѣ; теперь же, онъ только смутно предчувствуетъ, что между звеньями измѣренной цѣпи есть темный, несоизмѣримый моментъ, есть х, котораго онъ не можетъ опредѣлить никакими разчетами, и что этому онъ далъ на себя безсрочный вексель, гораздо крупнѣе того, который данъ былъ Баркову.
Занятый этими мыслями, Лукинъ долго ходилъ по комнатѣ, садился, ложился, опять вставалъ и часто посматривалъ на часы. У него терпѣнія не хватало слѣдить за ихъ медленнымъ, ровнымъ шагомъ. Стрѣлка не доползла еще и до половины девятаго, а онъ уже двадцать разъ передумалъ обо всемъ, что только было у него въ головѣ. Со скуки, онъ при, казалъ подать себѣ самоваръ. "Вотъ что значитъ судьба, думалъ онъ, наливая стаканъ. Не даромъ смотритель все чаемъ меня угощалъ. Ужь видно безъ чаю отсюда не выѣдешь." Только что кончилъ онъ первый стаканъ, какъ послышался звукъ колокольчика. Черезъ минуту, большой тарантасъ четверней подъѣхалъ къ крыльцу. Усатый баринъ, въ военной шинели съ бобровымъ воротникомъ, важно прошелъ черезъ комнату. Онъ сильно спѣшилъ и громко требовалъ лошадей. Едва успѣли его отправить, какъ нѣсколько троекъ прискакали одна за другой. То были повозки и брички съ купечествомъ, которое ѣхало съ ярмарки по домамъ. Вся комната наполнилась бородами разнаго покроя и разныхъ цвѣтовъ, начиная отъ огненно-рыжаго до чернаго съ сизымъ отливомъ. Купцы везли съ собою свой самоваръ и свой собственный уголь. Они сами достали воды изъ колодца и сами пошли ее кипятить. Погребки съ посудой, корзины съ сѣномъ, въ которыхъ лежали связки баранокъ, чай, сахаръ, вилки, ножи, скатерти, фляжки съ ромомъ,-- все это вынуто было изъ повозокъ и развязано за полу. Въ комнатѣ вдругъ стало жарко и тѣсно, запахло дегтемъ и сѣномъ, тулупомъ, банею и разнаго рода съѣстнымъ. Лукинъ допилъ на скорую руку свой чай и вышелъ въ смотрительскую. "Что за чортъ, думалъ онъ, что они всѣ на меня такъ смотрятъ?" Заглянувъ въ зеркало, онъ увидѣлъ, что пыль и загаръ и трехдневная борода во всю щеку, вмѣстѣ съ царапинами и съ изорваннымъ платьемъ, дѣлали изъ его лица что-то дѣйствительно очень страшное. "Фу ты, что за цыганская рожа! замѣтилъ онъ самъ про себя. Немудрено, что таращатъ глаза." Лукинъ терпѣть не могъ бриться дорогой; но осторожность на этотъ разъ совѣтовала сдѣлать все, что возможно, чтобы не обращать на себя вниманія безъ нужды, а потому онъ тотчасъ принялся за дѣло: досталъ воды, полотенце, развязалъ чемоданъ Алексѣева, вынулъ оттуда свое бѣлье и чистое платье, отыскалъ въ присвоенномъ мѣшкѣ футляръ съ бритвами, ремень, щетку, мыло и началъ свой туалетъ не спѣша. Не зная куда дѣвать время, онъ радъ былъ найдти хоть какое-нибудь занятіе. Когда онъ окончилъ его и вернулся въ переднюю комнату, купцовъ уже не было, но русскаго духу осталось не мало, да сверхъ того оставалось такое количество сѣна, что годовалому жеребенку хватило бы на обѣдъ. Онъ велѣлъ вымести и убрать, отворилъ оба окошка, легъ на диванъ и заснулъ какъ убитый.
Въ просонкахъ, или во снѣ, онъ слышалъ нѣсколько разъ звонъ колокольчика и топотъ копытъ у крыльца; но чтобъ увѣриться, были ли то настоящіе звуки, или ему только такъ чудилось, надо было проснуться и встать; а этого онъ не дѣлалъ, и потому не слыхалъ, какъ наконецъ, въ самомъ дѣлѣ, къ станціонному дому подъѣхалъ пыльный дормезъ, запряженный шестеркою взмыленныхъ лошадей. На козлахъ сидѣлъ лакей въ военной шинели съ сѣдыми бакенбардами и усами; а въ крытомъ отдѣленіи позади, горничная, круглолицая дѣвочка съ бойкими глазками и съ платочкомъ на головѣ. Внутри не видать было ничего за зеленою сторой; но минуту спустя, когда лакей отворилъ дверцы дормеза, молодая дама выглянула оттуда, зѣвая и протирая глаза. Ея измятое, разгорѣвшееся лицо, на которомъ замѣтенъ былъ оттискъ подушки, и концы мягкихъ волосъ, русыми змѣйками выползавшіе изъ-подъ чепчика, служили уликой нечаяннаго пробужденія послѣ глубокаго, долгаго сна.
-- Что тамъ такое? спросила она.
-- На станцію пріѣхали, сударыня, не угодно ли выйдти, покушать? отвѣчалъ старый лакей, держа фуражку въ рукахъ.