-- Вѣрно ужь все изволили разказать?
-- Нѣтъ, покуда еще не все. Нѣсколько разъ вертѣлось на языкѣ, да боялся, чтобы васъ не подвесть, потому что онѣ ѣдутъ въ Петербургъ и о томъ, что узнаютъ, молчать не будутъ, ну, а тамъ, разумѣется, слухи пойдутъ по городу и очень легко могутъ дойдти до ушей почта-директора въ самомъ преувеличенномъ видѣ.
Смотритель перемѣнился въ лицѣ.
-- Ради Господа Бога, сударь! сказалъ онъ:-- не говорите имъ ничего; подумайте сами, на что имъ все это знать?
-- Конечно, особенной надобности нѣтъ, отвѣчалъ равнодушно Лукинъ,-- да только вѣдь все равно,-- не отъ меня, такъ отъ людей своихъ могутъ узнать, а тѣ ужь, разумѣется, успѣли пронюхать.
-- Какъ! Ужь успѣли? Развѣ вы слышали отъ нихъ что-нибудь? спросилъ смотритель въ сильной тревогѣ.
-- Нѣтъ, ничего не слыхалъ, даже и не знаю гдѣ они.
-- Здѣсь, сударь, на заднемъ крылечкѣ чай пьютъ, и дастъ Богъ, ничего не узнаютъ. Я принялъ всѣ мѣры, чтобы лишнихъ слуховъ не разошлось, особливо между проѣзжими. Ямщикамъ всѣмъ заказалъ; передъ образомъ клятву далъ, что если хоть одна шельма изъ нихъ лишнее слово проронитъ, да я потомъ свѣдаю, такъ я съ него съ живаго шкуру сдеру. А бабъ, сударь, я съ утра выслалъ вонъ, всѣхъ выслалъ, даже свою жену, и ту на погоста къ попадьѣ отправилъ.
-- Какъ! и вашу туда же? Неужто и за нее нельзя отвѣчать?
-- Нельзя, сударь. Въ чемъ другомъ головой поручусь, а по этой статьѣ ни за какую ручаться нельзя. У бабьей породы языкъ слабъ, не держитъ. Черезъ это мѣсто у нихъ, что ни есть на умѣ, какъ изъ воронки все вонъ утекаетъ. И не то, чтобы съ умысломъ не хотѣли молчать; нѣтъ, грѣхъ сказать; другая и рада бы всею душой, да какъ зачешется, такъ ужь ей и не въ мочь; волей-неволей должна все выпустить вонъ.