очеркъ изъ лѣтописей русской словесности
въ трехъ частяхъ
ЧАСТЬ I
ОТСТАЛОЙ
I
1-го сентября 1860 года.
Вотъ я и опять въ Петербургѣ!... Номеръ такой же грязный и прислуга такая же скверная (съ этой стороны прогресъ совсѣмъ не замѣтенъ)... тоже что и послѣднiй разъ, что прiѣзжалъ сюда изъ Засядкина, только дороже.
Совсѣмъ отвыкъ отъ этого шума. Вчера до двухъ часовъ ночи уснуть не могъ. Карета гремитъ на улицѣ, а тебѣ чудится, что она тебѣ черезъ голову переѣхала, все въ комнатѣ такъ и трясется кругомъ!... Отчего это? Грунтъ что ли зыбкiй?... Или архитектура въ упадкг?... Или ужь это такъ отвыкъ отъ шуму, что самый ничтожный толчокъ меня раздражаетъ?... Послѣднее вѣроятнѣе. Да, я порядкомъ таки поизбаловался въ десять лѣтъ, середи этой засасывающей, убаюкивающей, изнѣженной жизни, которая какъ перина обхватывала меня своею лѣнивой волной!.. Правда, въ послѣднее время волна эта стала покачивать не такъ плавно; да какъ стала покачивать, такъ я и удралъ сюда... А удралъ я, правду сказать, тотчасъ послѣ того какъ мой собственный лакей Федька мнѣ нагрубтлъ. Конечно не потому чтобы я не могъ сладить съ Федькой; нѣтъ, слава Богу, до этого еще не дошло, но меня испугало тяжолое впечатлѣнiе которое на меня произвелъ этотъ случай. Меня, въ спорахъ съ братомъ и съ нашими деревенскими старожилами стоявшаго безусловно за пользу реформы, меня такъ возмутилъ этотъ вздоръ, какъ будто со мною случилось что-то неслыханное и непредвѣденное, что выходило изъ всякихъ расчетовъ и вѣроятностей. А между тѣмъ, ни чуть не бывало; и братъ, и я, и всѣ мы знали, что это такъ будетъ. Но брата это нисколько не переконфузило. Первый разъ, что онъ услыхалъ грубость, онъ только поморщился и погрозивъ отослать къ станосовму, продолжалъ обходиться съ людьми какъ ни въ чемъ не бывало. А меня это совершенно разстроило. Я покраснѣлъ до ушей и чуть не прибилъ бѣднаго Федьку что было бы очень несправедливо, потомучто, если подумать спокойно, въ чемъ онъ виноватъ?... Бѣдняжка обрадовался близкой своей свободѣ что дѣлаетъ честь его сердцу; значитъ въ немъ есть благородныя чувства. Но радуясь, онъ усомнился, видя что все кругомъ не мѣняется такъ проворно какъ онъ ожидалъ, и что онъ продолжаетъ чистить мои сапоги попрежнему, ну, какъ бы тамъ ни было, вдался въ скептицизмъ, что доказываетъ смѣлость мысли... Въ скептическомъ настроенiи ему и пришло въ голову удостовѣриться собственнымъ опытомъ: не совершилось ли въ его отношенiяхъ къ барину какой нибудь перемѣны, и въ этомъ онъ былъ тоже правъ. Онъ поступилъ на такомъ же разумномъ основанiи, на какомъ дѣльный химикъ или физiологъ, узнавъ изъ отчета о новомъ великомъ открытiи, спѣшить убѣдиться въ его дѣйствительности. А что онъ не умѣлъ это сдѣлать иначе какъ нагрубивъ барину, то въ этомъ также несправедливо его обвинять, какъ и въ томъ, что онъ не умѣетъ говорить по французски или сморкаться въ платокъ... Все это я теперь хорошо понимаю, но въ ту пору я былъ такъ сконфуженъ, что прятался отъ дворовыхъ людей. Всѣ они знали о томъ что случилось и мнѣ ужь казалось, что они потеряли ко мнѣ уваженiе и сами готовы на то же. Я знаю, что это сдабость, изнѣженность; но отъ этого недостатка мнѣ гораздо труднѣе избавиться чѣмъ Федькѣ отъ грубости. Отъ его дикаго состоянiя къ сивилизацiи прямой путь, по которому естественное теченiе вещей облегчаетъ прогресъ; -- но человѣку, однажды изнѣженному сивилизацiею, вернуться къ здоровымъ нервамъ Федьки и къ тому первобытному, мужественному презрѣнiю мелкихъ условiй барскаго вкуса и чопорнаго приличiя, которое онъ сохранилъ во всей полнотѣ, это, я вамъ скажу, задача весьма не легкая! Покрайней мѣрѣ въ Засядкинѣ я не имѣлъ никакой возможности ее разрѣшить. Я вовсе не приготовленъ къ той новой жизни, которая тамъ начинается, да по правдѣ сказать и не чувствую къ ней особеннаго расположенiя. Въ этомъ, конечно, я самъ виноватъ. Какъ помѣщикъ, живущiй въ деревнѣ безъ постороннихъ обязанностей на плечахъ, я бы долженъ былъ знать хозяйство и самъ управлять имѣнiемъ, а какъ человѣкъ образованный, я могъ бы стоять въ главг той маленькой кучки людей, которая въ нашемъ уѣздѣ слыветъ подъ названiемъ либеральной партiи. На меня всѣ надѣялись, и я выбранъ былъ членомъ уѣзднаго комитета и одно время думалъ, что буду играть непослѣднюю роль; но вышло иначе. Покуда роль шла о филантропiи, да о правахъ человѣка, я былъ впереди, говорилъ громко, смѣло, и меня слушали очень внимательно. Но только что мы спустились съ этихъ высотъ и начали разсуждать о подробностяхъ: объ усадьбахъ, оброкѣ, издѣльной повинности, о выкупѣ и другихъ подобныхъ вещахъ, я вдругъ почувствовалъ себя какъ въ лѣсу. Я нетолько что самъ не въ состоянiи былъ сказать ничего положительнаго, но часто даже не могъ и понять хорошо о чемъ другiе толкуютъ. Каналья Лохацкiй, этотъ старый сутяжникъ, который до тѣхъ поръ молчалъ, пожимая плечами, выступилъ вдругъ на первый планъ и заткнулъ меня совершенно за поясъ. Братъ говорилъ, говорили другiе, а я принужденъ былъ молчать... я сталъ человѣкъ совершенно лишнiй... Въ Засядкинѣ, я тоже лишнiй. Вотъ ужь шесть лѣтъ какъ братъ управляетъ имѣнiемъ и все это время я жилъ тамъ какъ гость: -- купался, ходилъ на охоту и удилъ лѣтомъ, а зимой читалъ книги и ѣздилъ верхомъ. При старомъ порядкѣ, такой образъ жизни имѣлъ свою прелесть, прелесть уединенiя и той тишины, невозмутимой, неприкосновенной, которую мы называемъ теперь застоемъ, что справедливо отчасти, потомучто простой народъ и большая часть помѣщиковъ жили дѣйствительно въ полномъ застоѣ; но для человѣка съ развитою мыслiю, какимъ я уѣхалъ отсюда лѣтъ десять тому назадъ, застоя въ собственномъ смыслѣ быть не могло. Дѣла практическаго, работы прямой, положительной, я разумѣется не имѣлъ; но мысль не стояла. Она слѣдила безъ устали за ходомъ вещей и понятiй въ столицахъ, въ Европѣ, и было что-то успокоительно-тихое, чистое, мирное, въ ея созерцательной дѣятельности. Было высокое наслажденiе, изъ своего недоступнаго ни для какихъ заботъ и тревогъ уголка, смотрѣть какъ съ балкона на рынокъ, гдѣ люди толкутся, торгуютъ и спорятъ, мирятся и ссорятся, -- смотрѣть съ теплымъ участiемъ, съ живымъ любопытствомъ, но судить обо всемъ съ высоты своего положенiя, не одуряя себя толкотней, не раздражаясь враждой и не запутываясь въ случайныхъ подробностяхъ. Къ несчастiю, этого рода созерцательное наслажденiе, какъ я на себѣ испыталъ, не совсѣмъ здорово. Въ немъ кроются зерна какой-то болѣзни, какой-то невидимый ядъ, который дѣйствуетъ медленно, непримѣтно, до тѣхъ поръ покуда толчокъ извнѣ не пробудитъ васъ отъ мечтательной дремоты и не заставитъ лично принять участiе въ дѣлѣ какой нибудь насущной нужды или пользы. Тогда только видишь, что ты ослабъ, опустился, сталъ раздражителенъ какъ нервная женщина, робокъ и прихотливъ какъ больное дитя.
.....................
Послѣ того непрiятнаго случая, о которомъ я говорилъ, я началъ догадываться, что дѣло не ладно, что я испорченъ, и что нужно какъ можно скорѣй изъ затишья на свѣжiй воздухъ... Не то чтобы воздухъ здѣсь былъ очень свѣжъ. Еще за версту отъ города, по московской желѣзной дорогѣ, навстрѣчу пахнуло такою гнилью, что я тяжело вздохнулъ, вспомнивъ душистыя рощи Засядкина,... но я говорю въ переносномъ смыслѣ. Подъ свѣжимъ воздухомъ я разумѣю нравственную атмосферу столицы: просторъ и свободу ея песрой дѣятельности. Я прiѣхалъ искать себѣ дѣла, стереть съ себя ржавчину старой лѣни. Хочу выбрать что-нибудь,... какую-нибудь спецiяльность.... что именно покуда еще не рѣшилъ, но что-нибудь современное, положительное... На службу не хочется. Въ тридцать два года, послѣ десятилѣтней отставки, начинать опять съ маленькихъ мѣстъ, вести настольный реэстръ, алфавитъ, описи, подносить какому нибудь мальчишкѣ работу свою на просмотръ, дежурить... Фу! Что за крайность? Изъ чего я себя запрягу въ это писарское ярмо? Я не нищiй какой нибудь! Я въ жалованьи не нуждаюсь!... У меня въ Сольской губернiи 3,000 десятинъ земли собственной, чистой, за надѣломъ всѣхъ 300 душъ, безъ которыхъ я обойдусь отлично!... Впрочемъ, съ чего я такъ горячусь? Никто не толкаетъ въ шею. Торопиться мнѣ некуда. Поживу тутъ, осмотрюсь, выберу толкомъ, и тогда ужь примксь, да не такъ какъ бывало, а настойчиво, добросовѣстно, не стану себя жалѣть, не побрезгаю никакою мелочью. Въ хозяйствѣ я оборвался именно оттого, что не хотѣлъ входить въ мелочи. Безъ этого не узнаешь дѣла насквозь и всегда будешь зависѣть отъ постороннихъ людей. Не будь этой зависимости, я бы могъ еще вытерпѣть и остаться въ Засядкинѣ. Но учиться теперь, когда нужно знать, да и знать, когда старый порядокъ трещитъ, перевертываясь вверхъ-дномъ... накладно!... Наука можетъ не въ мѣру дорого обойтись!... Кстати, вотъ еще одна изъ причинъ, почему мнѣ нельзя было оставаться въ Засядкинѣ и я очень радъ, что она пришла въ голову. Станутъ спрашивать: зачѣмъ бросилъ деревню въ такое время? неловко же отвѣчать: что дворовые люди грубятъ!.... У насъ, дома, это еще поймутъ, но здѣсь, гдѣ печатаютъ всѣ эти насмѣшки и обличительныя статейки, гдѣ все до конца ногтей пропитано квинтесенцiею либеральнаго духа, это можетъ васъ уронить невозвратно. Всякiй студентъ, гимназистъ, всякая дѣвочка, учащая азбукѣ въ воскресныхъ школахъ, отвернутся отъ васъ съ презрѣнiемъ или срѣжутъ на первомъ словѣ. Я ихъ ужь видѣлъ немножко, этихъ теперешнихъ передовыхъ.... У! у! какой прыткiй народъ!...