Былъ въ оперѣ; только что началась... Публики много, театръ почти совершенно полонъ, и въ парадизѣ попрежнему густо и ревутъ также отчаянно, а между тѣмъ какъ-то все ужь не то. Сейчасъ слышится, что чего-то нѣтъ. Нѣтъ этого юношескаго очарованiя, этого полнаго, нераздѣльнаго увлеченiя, которое прежде тутъ царствовало. На душѣ лежитъ что-то другое... Кстати, объ оперѣ; горячiе споры о первенствѣ теноровъ и превосходствѣ пѣвицъ совсѣмъ замолкли. За стѣнами Большаго театра теперь не услышишь почти ни слова объ этомъ предметѣ... Слухи и новости, сплетни изъ офицiальнаго круга, политическiя извѣстiя и толки о предстоящихъ реформахъ составляютъ обыкновенно содержанiе разговоровъ, и все это пропитано духомъ какой-то жолчной, почти полемической критики, обо всемъ говорятъ съ ѣдкой иронiей; саркастическая усмѣшка почти не сходитъ съ лица, а между тѣмъ споры рѣдки. Всѣ какъ будто бы согласились между собой насчетъ общей точки зрѣнiя и масштаба оцѣнки. Всякiй спѣшитъ сдѣлать выводъ и произнести приговоръ. Между этими приговорами если и встрѣтишь порой разсужденiе, то всегда почти въ догматическомъ тонѣ, съ увѣренностью професора, говорящаго о безспорныхъ началахъ науки... Но, какъ я уже замѣчалъ, увѣренность эта жидка. Стоитъ кому нибудь смѣло сказать, что онъ смотритъ на дѣло совсѣмъ не такъ, говорящiй сейчасъ струхнетъ и попятится, особенно если онъ неувѣренъ, что большинство на его сторонѣ. Страхъ разойтись съ общимъ мнѣнiемъ очень замѣтенъ во всѣхъ. Да оно и понятно. Общее мнѣнiе нынче не церемонится съ дисидентами; оно ихъ бичуетъ безъ милости и клеймитъ всякаго рода позорными клеймами. При такихъ обстоятельствахъ, надо, дѣйствительно, много смѣлости, чтобы высказать свое мнѣнiе прямо, зная заранѣе, что всѣ или большая часть изъ присутствующихъ мысленно предадутъ васъ анаѳемѣ... Много чего еще я подмѣтилъ, но все это плохо вяжется у меня въ головѣ и нерѣдко противорѣчитъ одно другому. Хотѣлось бы все разобратъ и повѣрить, прежде чѣмъ случай поставитъ въ какое нибудь рположенiе, гдѣ я долженъ буду самъ высказаться или рѣшиться на что нибудь...

VII

23-го сентября.

Сегодня наконецъ видѣлъ двухъ литераторовъ; и не то чтобъ какихъ нибудь дилетантовъ, случайно дѣлающихъ набѣги въ область словесности, а настоящихъ, присяжныхъ членовъ сословiя... Одинъ... Но я разскажу все какъ было, по очереди... Мы сидѣли съ касимовымъ въ Александрынскомъ театрѣ и смотрѣли Грозу. Въ антрактѣ онъ наклонился ко мнѣ и кивнувъ на какого-то господина въ сосѣднемъ ряду, шепнулъ: -- "На, вонъ тебѣ литераторъ; тебѣ такъ хотѣлось увидѣть это двуногое... вонъ онъ стоитъ, полюбуйся." Я оглянулся; шагахъ въ пяти отъ меня, возлѣ самаго бенуара, стоялъ блѣдный, худой господинъ, невысокаго роста, въ очкахъ, съ длинной шеей и съ жидкими, плоскими, бѣлокурыми волосами, небрежно зачесанными назадъ. На видъ ему можно было дать лѣтъ 30, но онъ могъ быть гораздо моложе или гораздо старѣе; и то и другое казалось равно вѣроятно при взглядѣ на это лицо, въ которомъ юношеская неопредѣленность контура встрѣчалась съ признаками болѣзненной зрѣлости и истомы. Одѣть онъ былъ очень небрежно. Небольшая, козлиная бородка имѣла какой-то тощiй, не урожайный видъ. Несмотря на всѣ эти невыгодныя для перваго впечатлѣнiя черты, я былъ проникнуть до глубины души уваженiемъ, доходящимъ почти до робости и вмѣстѣ самымъ живымъ любопытствомъ.

-- "Кто такой?" -- спросилъ я въ полголоса.

-- "Святухинъ."

Имя было мнѣ неизвѣстно, но что я могъ знать у себя въ Засядкинѣ?... Въ послѣднее время столько блестящихъ талантовъ пробилось на свѣтъ и каждый день появляются новые... Я поглядѣлъ на Касимова.

-- "Редакторъ критическаго отдѣла и белетристики въ Литературной Выставкѣ," шепнулъ онъ мнѣ на ухо.

Я всталъ, чтобы лучше видѣть и смотрѣлъ пристально. Мнѣ хотѣлось найти въ этомъ лицѣ какой нибудь признакъ той внутренней силы, которую долженъ носить въ себѣ воинъ мысли, представитель движенiя и прогреса, хотѣлось подмѣтить какой нибудь отблескъ той ореолы, въ лучахъ которой явился для нашего поколѣнiя идеалъ литератора... Съ перваго взгляда, скажу откровенно, я не нашелъ ничего.... но по мѣрѣ того какъ я всматривался, меня поразило какое-то особенное выраженiе тонкой иронiи, которое появлялось порой на сжатыхъ губахъ этого господина и, что замѣчательно, на однѣхъ губахъ; глаза не участвовали въ немъ нисколько; слегка прищуренные, они смотрѣли какъ будто въ даль и взоръ ихъ имѣлъ въ себѣ что-то усталое, безпредметно задумчивое... Покуда я наблюдалъ, къ нему подошелъ другой господинъ, немного повыше ростомъ, съ лицомъ дико обросшимъ густыми, темными волосами и съ несовсѣмъ чистымъ воротничкомъ, опрокинутымъ à l'enfant на старый, голубой галстухъ. Перешепнувшись, они стали оглядываться, какъ будто высматривая кого нибудь, о комъ только было говорено. При этомъ кто-то изъ двухъ замѣтилъ Дмитрiя Петровича и оба раскланялись съ нимъ попрiятельски. По окончанiи пьесы мы встрѣтили ихъ въ буфетѣ.

-- Хочешь, я познакомлю? -- спросилъ Касимовъ.