-- Сдѣлай милость, -- отвѣчалъ я въ прiятномъ волненiи.
Желанiе мое тотчасъ было исполнено. Я ужь догадывался отчасти, что другой господинъ долженъ быть тоже писатель, но какъ передать мое впечатлѣнiе, когда мнѣ назвали его по имени.
-- Федоръ Даниловичъ Квашневъ...
Меня бросило въ жаръ... Да, это былъ онъ, преемникъ Лермонтова и Пушкина, нашъ извѣстный поэтъ, имя котораго я такъ часто встрѣчалъ на страницахъ большихъ журналовъ подъ звучными, гладкими ямбами, полными вздоховъ и слезъ, лунныхъ ночей, соловьевъ и другихъ тому подобныхъ изящныхъ вещей!... я пожалъ его руку съ глубокимъ чувствомъ, которое очень понятно, если сообразить, что я первый разъ въ жизни стоялъ лицомъ къ лицу съ настоящимъ живымъ литераторомъ, да вдобавокъ еще съ поэтомъ. Что бы я далъ въ эту минуту, чтобы имѣть возможность чѣмъ нибудь заслужить вниманiе этихъ людей, чтобы сказать имъ что нибудь умное, мѣткое, хорошо обдуманное, или по крайней мѣрѣ хоть острое! Къ сожалѣнiю, ничего въ голову не приходило.
Очень кстати было бы, напримѣръ, заговорить о драмѣ, которую мы смотрѣли, но какъ могъ я надѣяться высказать о такомъ знаменитомъ произведенiи что нибудь что имѣло бы хоть малѣйшую вѣроятность непоказаться избитою фразою или дерзкою выходкой людямъ, передъ которыми, относительно вкуса, я чувствовалъ себя совершеннымъ невѣжею.
-- Считаю за счастье... столько разъ восхищался... вашими... пробормоталъ я безсвязно, краснѣя какъ ракъ. Поэтъ улыбнулся съ обворожительной скромностью и крѣпко пожалъ мнѣ руку.
-- А? Что? Каково? -- спросилъ Касимова другой литераторъ.
-- Г-мъ, да, ничего.. промычалъ тотъ, зѣвая...
Эй, мальчикъ! Подай коньяку... Что жъ вы ко мнѣ не заглянете, почтеннѣйшiй Родiонъ Михайловичъ? Марья Петровна съ женой васъ ждутъ -- не дождутся.
-- Некогда, батюшка, отвѣчалъ Святухинъ. Извините меня пожалуйста передъ вашими. Вы знаете наше дѣло, каторжное; сентябрская книжка вотъ тутъ сидитъ, -- онъ указалъ рукою на горло.