-- Да что я тебѣ буду говорить? Ты мнѣ опять не повѣришь. А ты поди лучше пораспроси кого нибудь изъ твоихъ боговъ, литераторовъ, да не какую нибудь птицу пѣвчую въ родѣ Квашнева, а человѣка дѣйствительно просвѣщеннаго. Такъ онъ тебѣ скажетъ кой что насчетъ того, напримѣръ, можно ли ставить рыдомъ поэта съ сапожникомъ.
-- Что-жъ онъ мнѣ скажетъ?
-- Да скажетъ, что нынче у насъ смотрятъ на вещи съ прямой, положительной точки зрѣнiя и цѣнятъ въ нихъ только одну осязательную ихъ пользу, а всю эту идеальную мишуру лупятъ долой безъ жалости... Чѣмъ, въ самомъ дѣлѣ, сапожникъ хуже твоего Пушкина? Сапоги нужны, безъ сапоговъ нельзя выйти на улицу, а безъ Евгенiя Онѣгина можно легко обойтись. Весь этотъ хламъ только напрасно въ ногахъ валяется.
Я посмотрѣлъ на него съ удивленiемъ, сомнѣваясь немножко, не шутитъ ли онъ; но на улицѣ было темно и я не могъ видѣть выраженiя на его лицѣ.
-- А прогресъ? спросилъ я. А польза отъ обличенiя, гласности?
-- Тьфу ты! Что это за человѣкъ! сказалъ Дмитрiй Петровичъ, сплюснувъ на сторону. -- Вляпался въ глупыя, литературныя фразы и не хочешь изъ за нихъ видѣть въ чемъ дѣло! Кого обличать? Передъ кѣмъ? Когда всѣ наповалъ мошенничаютъ и всѣ это знаютъ кругомъ.
-- Дмитрiй Петровичъ! Опомнись! Что это ты говоришь? Кто упрекалъ когда нибудь нашу литературу?..
-- Да, ваша литература небось одна неподкупная? какъ бы не такъ! Знаю я этихъ господъ! Дай-ка мнѣ тысячъ двадцать: да я тебѣ завтра куплю любого изъ нихъ, куплю цѣликомъ, какъ есть, съ руками и съ головой, со всѣми его убѣжденiями и правилами; куплю и заставлю писать что мнѣ вздумается.
-- Ну, отвѣчалъ я: вижу ясно, что ты на нихъ золъ за что нибудь.
Касимовъ не отвѣчалъ.