9-го октября.
Былъ у Святухина. Онъ познакомилъ меня съ своею женой... Добрая женщина и собой не дурна, только держитъ себя не совсѣмъ опрятно. Подъ ногтями каемки и рукава грязные... Манерой напоминаетъ русскихъ актрисъ... Въ комнатѣ тоже не слишкомъ чисто. Въ передней ведро съ помоями и пеленки. Въ гостиной, по самой середкѣ, валяется дѣтская кукла съ дикорастопыренными руками и съ разбитымъ черепомъ. Въ кабинетѣ хаосъ... Книги и рукописи грудой лежатъ на стульяхъ, а на столѣ платье. Въ пепельницѣ лоскутья изорванной бумаги, а пепелъ просыпанъ мимо. На подоконникѣ горка золы, выбитой впоропяхъ изъ трубки, окурки сигаръ, изорванная обертка какой-то книги, на которой разбросаны папиросы, очевидно домашней фабрики, судя по коробкѣ съ пустыми гильзами и съ рукояткой стальнаго пера для набивки... На стѣнѣ маска Бѣлинскаго, вся закопченая дымомъ и покрытая пылью. Кругомъ полки съ книгами; подъ полками съ полдюжины фотографическихъ карточекъ, прибитыхъ гвоздями; окна безъ сторы; въ углу за плевательницей мокрые чайные листья въ смѣси съ разнымъ соромъ, -- неоспоримый признакъ, что комната метена...
Святухинъ въ жилетѣ, безъ сюртука и безъ галстуха, самъ отворилъ мнѣ двери, извиняясь не помню въ чемъ и тотчасъ-же отобралъ у меня мой зонтикъ шляпу съ такимъ настойчивымъ видомъ, какъ будто бы эти вещи въ моихъ рукахъ грозили какую нибудь немедленною катастрофой. Изъ гостиной выглянуло живописное любопытное женское личико: это была сама хозяйка. Святухинъ тутъ же представилъ меня и мы сказали другъ другу нѣсколько словъ, послѣ чего онъ увелъ меня въ кабинетъ, гдѣ сидѣли ужь два господина литературной наружности. Говорили объ итальянскихъ дѣлахъ, потомъ о Людовикѣ Наполеонѣ, потомъ о какомъ-то процесѣ, который одинъ изъ русскихъ выигралъ въ Лондонѣ. Потомъ пришло нѣсколько человѣкъ студентовъ съ молодымъ человѣкомъ, который принесъ зачитанный въ лоскутки номеръ Колокола и прочелъ намъ забавный разсказъ о какомъ-то скандалѣ... Я провелъ очень прiятно часа полтора, но собственно-литературнаго разговора почти не слыхалъ, за исключенiемъ нѣсколькихъ словъ о ссорѣ редакцiи съ какою-то писательницею за передѣлку ея статьи.
XIV
11-го октября.
Сегодня, совсѣмъ неожиданно, пришлось быть свидѣтелемъ весьма любопытной сцѣны. Часу во второмъ зашолъ къ Святухину: какой-то юноша, гимназистъ, отворилъ мнѣ двери и не дожидаясь вопроса, объявилъ очень рѣшительно, что Родiона Михйловича дома нѣтъ. Это мнѣ показалось сомнительно, потомучто передняя вся уставлена была калошами, шляпами, зонтиками и завалена верхнимъ платьемъ; ктому же, въ ней крѣпко пахло табачнымъ дымомъ и за дверьми, въ кабинетѣ, слышны были громкiе голоса.
-- Занять съ кѣмъ нибудь. -- думалъ я и повернулся чтобы уйти, но не успѣлъ сдѣлать шагу, какъ сама Анна Дмитрiевна догнала меня на порогѣ.
-- Василiй Григорьевичъ! Извините!... Войдите пожалуйста... Мужъ дома. Онъ не велѣлъ принимать постороннихъ, потомучто у насъ тутъ сегодня сходка. Но до васъ это не касается... Извините, пожалуйста! Братъ Петя еще не знаетъ васъ... Да войдите же!..
-- Но... я можетъ быь помѣшаю? отвѣчалъ я, не рѣшаясь принять приглашенiе.
-- О! нѣтъ! Родiонъ Михайловичъ не дѣлаетъ изъ этого никакого секрета. Онъ только боялся, чтобъ слишкомъ много народу не набралось. Вы знаете, -- наша молодежь... всякiй самъ говоритъ лѣзетъ, а тутъ и безъ нихъ столковаться трудно... Но вы, -- это другое дѣло... вы вѣдь будете просто зрителемъ... Родiонъ Михайловичъ разсрдится, если узнаетъ что васъ не впустили... Онъ васъ полюбилъ... Онъ очень радъ будетъ... Да постойте, вотъ я его самого сейчасъ позову...