Она убѣжали и минуту спутя вернулась съ мужемъ. Тотъ наскоро повторилъ извиненiя и чуть не насильно втащилъ меня въ кабинетъ, шепнувъ мимоходомъ... горячее дѣло!..
Дѣло дѣйствительно имѣло весьма горячiй видъ. Небольшой кабинетъ былъ полонъ народа. Въ немъ собралось человѣкъ двадцать, большею частiю молодыхъ людей, въ томъ числѣ нѣсколько оофоцеровъ, студентовъ и какой-то красивый мужчина въ театрально-ямщицкомъ нарядѣ... Густое облако дыма, шумъ, говоръ, шутки и громкiе возгласы... На меня не обратили вниманiя. Я присѣлъ въ уголкѣ, возлѣ хозяина, горя нетерпѣнiемъ поскорѣ узнать въ чемъ дѣло, но долго не могъ рѣшительно ничего разобрать.
Минутъ пять я присматривался и приглушивался самымъ внимательнымъ образомъ, пока наконецъ, въ этомъ хаосѣ лицъ, криковъ и голосовъ, безпрестанно перебивавшихъ другъ друга, я успѣлъ отыскать нѣчто похожее на фокусъ, въ которомъ все это сосредоточивалось. Этотъ фокусъ сидѣлъ очень важно въ креслахъ, прямо противъ меня. Это былъ нѣкто Свѣчинъ, военный, плотный, приземистый, неуклюжiй мужчина лѣтъ за тридцать, съ начинающеюся лысиной въ коротко-обстриженныхъ волосахъ и съ густой бородой, въ самомъ центрѣ которой подбита была небольшая уступка службѣ, величиною въ пятакъ, вслѣдствiе чего два хвоста бурой шерсти, разрозненные этой просѣкой, висѣли у него на груди... Онъ, какъ я послѣ узналъ, былъ авторъ какой-то педагогической статейки, появившейся очень недавно въ журналѣ Вожакъ, статейки, которую обругали въ Выставкѣ,послѣ чего сраженiе перешло на нейтральную територiю одной ежедневной газеты, отводившей въ столбцахъ небольшую арену для этого рода потѣхъ. Тамъ рака дошла до послѣднихъ предѣловъ ожесточенiя и кончиласт тѣмъ, что нѣсколько лицъ съ обѣихъ сторонъ, принимавшихъ въ ней дѣятельное участѣе, потребовали другъ друга на очную ставку для словеснаго разъясненiя двухъ или трехъ вопросовъ, дотого жосткихъ, что печатная рѣчь напрасно ломала надъ ними зубы. Начала этого разъясненiя я къ сожалѣнiю не засталъ статей, изъ которыхъ оно возникло, не читывалъ, а потому разумѣется былъ какъ въ лѣсу. Большую часть изъ того что было говорено совсѣмъ не понялъ, а остальное не могъ связать. Помню только, что партiя Свѣчина настаивала на объясненiи какихъ-то двусмысленныхъ выраженiй, напечатанныхъ будто бы съ цѣлiю распространить клевету; но какъ ни старались съ обѣихъ сторонъ, а дѣло (въ моихъ глазахъ покрайней мѣрѣ) не становилось яснѣе ни на волосъ. Много мѣшали конечно рѣзкiя выходки опонентовъ, имѣвшiя иногда чисто личный и весьма оскорбительный смыслъ. На нихъ отвѣчали съ такою же рѣзкостью; голоса возвышались, лица краснѣли и мирное объясненiе нѣсколько разъ грозило окончиться страшною ссорою... Но буря стихала всякiй разъ что на сцену являлись вопросы другаго рода, болѣе общiе и широкiе, и тогда содержанiе спора становилось яснѣе. Одинъ весьма интересный пасажъ въ этомъ родѣ я успѣлъ хорошо запомнить, можетъ быть оттого, что онъ былъ послѣднiй.
-- Надо же это выяснить наконецъ, -- говорилъ господинъ въ очкахъ съ маленькимъ, круглымъ лицомъ, съ котораго не сходила насмѣшливая улыбка. Это былъ нѣкто Розановъ, какъ я послѣ узналъ, учитель словесности въ какой-то гимназiи, -- господинъ въ спорѣ игравшiй весьма замѣтную роль... "Надо же это выяснить... Что, намъ нужна наука или вы ее окончательно считаете роскошью?
-- Нужна та наука, которая нужна, -- пыхтя отвѣчалъ Свѣчинъ, -- "а которая не нужна, та роскошь."
-- Тавтологiя! закричалъ кто-то.
-- Такъ можно сто лѣтъ говорить, -- продолжалъ Розановъ и все таки не договориться ни до чего положительнаго... Вы смѣшиваете науку съ выучкой, -- отъ этого и выходитъ нелѣпость...
-- Нисколько! Вздоръ!... Разумѣется! закричали съ разныхъ сторонъ.
-- Дѣло въ томъ, продолжалъ Розановъ, съ усилiемъ напрягая голосъ: -- что выучка можетъ имѣть прямою задачей умѣнье жить и добывать себѣ нужное въ жизни, а наука не можетъ.
-- Да на кой же чортъ намъ ее, если она не можетъ, -- презрительно перебилъ Свѣчинъ.