Рассказ часового мастера
I
Мне было 25 лет, когда, окончив на родине теоретический и практический курс моей профессии, я приехал в Париж, с рекомендациями к известному в свое время мастеру Шарлю Бонне и после короткого испытания принят был им в ученики. В ремесленном смысле я знал достаточно, чтобы зарабатывать себе хлеб, как и другие, но часовое дело у нас в Женеве давно сошло на фабричное производство, и мой отец, когда-то учившийся у Брегета, считал познания мои недостаточными. "Истинный мастер, -- говорил он, -- не тот, кто способен идти заведенным путем и делать не хуже других, а тот, кто видит все недостатки принятых способов и в состоянии найти новые. Собрать готовое может всякий, кто пригляделся и приобрел достаточный навык, но очень немногие могут сделать (как это делают до сих пор, в Англии) все до последней мелочи от руки, и делать каждый раз иначе, каждый раз лучше"... К глубокому его сожалению, в Англии он не имел знакомых, да и мы не знали с ним языка.
Мастерские Бонне находились в одном из лучших кварталов города, недалеко от Pont-Neuf, но средства мои не позволяли мне жить в этой местности и, занимаясь весь день у Бонне, я уходил ночевать в другой, соседний квартал за рекой, где холостой человек без претензий мог найти себе pied-a-terre очень дешево. Это был так называемый Старый Париж, от которого скоро потом, после ломки Гаусмана, очень немного уцелело в прежнем своеобразном виде. Лабиринт узких, извилистых улиц и переулков, с множеством тесно прижатых друг к другу высоких и ветхих домов старомодной архитектуры, сообщали этой центральной части столицы мрачную, средневековую физиономию. Но дешевизна квартир служила большой приманкой для бедных людей, и дома, невзирая на множество неудобств, были густо заселены.
Я нанимал небольшую комнату верхнего этажа, от квартирной хозяйки, арендовавшей их целый ряд; но над нами еще возвышались мансарды, то есть отделанные и приспособленные к жилью чердаки... Моим соседом с левой руки был контрбас, холостой человек, служивший в оркестре маленького театра; а с правой -- какой-то фокусник, бросивший свое ремесло и промышлявший Бог знает чем. Дом наш был выше всех ближайших своих соседей, и вид из окошек шестого, верхнего его этажа, обнимал бесконечную перспективу крыш, над которыми высился целый лес дымовых труб, местами открытых, местами в закопченных, причудливых головных уборах. От собственной нашей улицы, углубленной между двумя рядами высоких домов, как щель, сверху, за множеством выступов и карнизов, нельзя было рассмотреть почти ничего; но влево, на расстоянии, и глубоко внизу, как дно колодца, виден был перекресток, и только тут, в прорезе высоких, каменных стен, взор обитателей нашего этажа мог разглядеть снующих взад и вперед, как муравьи, прохожих. Короче, жилище мое между землею и небом, напоминало орлиные гнезда у нас на родине, прилепленные обыкновенно, под верхнею закраиною ущелья, к нависшей над бездною скале. Оно было так высоко, а улица так узка, что даже гул многолюдной толпы внизу едва доносился до слуха. Одни непосредственные соседи несколько нарушали его уединение, да и те, возвращаясь поздно, усталые от дневной суеты, большею частью тотчас ложились спать... С одним исключением... Квартира по правую руку от моего окна, принадлежавшая отставному фокуснику, имела две комнаты, и одна из них, соприкасавшаяся с моей, насколько я помню, почти всегда была занята. Там помещалась дочь его, молодая девушка, и мне стоило высунуться в окно, чтобы увидеть ее на ее любимом месте. По вечерам, дожидаясь отца, она садилась, поджавши ноги, на подоконник и в такой позе, как арестантка, просиживала часы. Нас отделяла глухая стена, через которую трудно было услышать что-нибудь, но иногда, когда отец ее возвращался ночью, после пирушки с приятелями, через отворенное окно доносились громкие голоса и песни. Имя этого человека было Лятюи, а девушку он называл Финетт или просто Фин, что составляло конец ее полного имени Жозефин. Она была ему не родная дочь, а падчерица, и вотчим-вдовец, когда-то самым бессовестным образом пользовавшийся ее услугами, как "enfant prodige", над которым он проделывал перед публикой опыты "белой магии", теперь, когда девушка была более ему не нужна, третировал ее, как обузу. Финетт почти никогда не выходила на улицу за неимением самой необходимой на то одежды. Вотчим ее, исчезавший с утра и никогда не обедавший дома, хотя и платил за ее харчи квартирной хозяйке 5 франков в неделю, но на руки ей не давал ничего, говоря, что если у ней заведется какое-нибудь щегольство, то ее не удержишь дома... Пойдет по рукам и кончит, как часто кончают в подобных случаях, заточением в St-Lazare.
С Лятюи я часто встречался на лестнице или в кулуарах, и мы отлично знали друг друга в лицо. Это был смуглый мужчина, среднего роста, лет под сорок, некогда атлетического сложения, но годы беспутной жизни, вместе с тревогами темной профессии, о которой я долго не знал ничего, подкапывая здоровье, оставили на его наружности неизгладимый след. Глаза и щеки его ввалились, лицо стало изжелта серое и походило цветом на закопченный воск, -- в короткой густой бороде пробивалась ранняя седина, взгляд стал уклончив и в нем появилось что-то фальшивое. С падчерицею он был груб, -- с квартирной хозяйкой ласков и грязно-шутлив, со мною на первых порах только вежливо-осторожен, да я тогда и не знал о нем еще ничего дальше двусмысленных отзывов нашей квартирной хозяйки, мадам Вашеро... Но с падчерицею его я с первых же дней познакомился, и это случилось без всяких исканий, как-то само собой.
В конце апреля, когда после долгих скитаний, я занял квартиру, в комнатах верхнего этажа, нагретых солнцем, к вечеру становилось душно, и оба мы натурально искали воздуха у отворенного окна. Она садилась боком, на подоконник, я свешивал ноги совсем за окно, упирая их в узкую каменную настилку карниза и в виде занятия делал свои вечерние наблюдения над безбрежной пустынею крыш, или кормил голубей, воробьев, изучал нравы кошек, крадущихся за ними, и прочее. Изредка, где-нибудь из слухового окна, полуодетая, вылезала женщина и, держась за протянутые веревки, развешивала на них белье. Но самым близким и интересным предметом для наблюдения натурально служила моя соседка. Всего каких-нибудь три шага отделяло нас, так что вытянувшись мы без особенного усилия, хотя и нельзя сказать, чтоб без риску, могли бы пожать друг другу руку. Вначале это, однако, не приводило нас ни к чему. Девушка была очень застенчива и на мои попытки завести разговор отвечала то робкой усмешкою, то печальным взглядом, сопровождаемым односложными: "oui, monsieur" или "non, monsieur..." Кокетства и женской хитрости ни на грош: она смотрела и улыбалась или отвечала мне с самым ребяческим простодушием.
Это была хорошенькая, но пугливая, как альпийская серна, блондиночка лет 19. Печальный и загнанный вид ее в такие года как-то хватал за сердце. Но что особенно привлекало меня в соседке, это невинно-приветливый взор ее ясных голубых глаз, заодно с простодушной усмешкою живо напоминавший наших швейцарских девушек. Странно было увидеть в Париже такое дитя, и меня удивляло, что я не могу отыскать в Жозефине почти ничего похожего на француженку. В первые дни я объяснял себе это несвойственным ее возрасту образом жизни, какую она вела у вотчима; но впоследствии это объяснилось проще. Родители ее были швейцарцы, давно переселившиеся в Клерво, где отец-механик служил на железном заводе и где, после смерти его, ее мать, оставшаяся почти в нищете, вышла вторично замуж.
Покуда бывало светло, Финетт обыкновенно сидела за работой, какую ей удавалось достать внизу, в больших магазинах. Как ни ничтожен казался подобный заработок, но он давал ей средства сшить себе что-нибудь, в чем не стыдно было хоть изредка выглянуть из гнезда, чтобы отнесть оконченную работу и получить другую. Но далее ничего -- ни шляпки, ни зонтика, ни порядочных башмаков у нее не было; да и идти было некуда, так как в целой, пространной столице, кроме мадам Вашеро, да нескольких лавочниц, смотревших на девушку свысока, никто не знал о ее существовании.
Финетт работала до тех пор, покуда глаза в состоянии были видеть иголку, но вотчим ее возвращался обыкновенно за полночь, и ранее этого времени она не осмеливалась лечь спать, потому что она спала, как убитая, и Лятюи, которому она заменяла прислугу, если ему не удавалось сразу поднять ее на ноги, будил ее, как собаку, пинками, направленными куда попало.