-- Мамзель Жозефин! -- произнес я внятно.
-- А... а?..
-- Вставайте! Небо расчистилось, и луна у вас в комнате, смотрит на вас во все глаза!
-- М-мм!..
Я подошел и взял ее за руку -- она шевельнула плечом и опять промычала что-то; но что я не говорил, что ни делал, все оставалось напрасно. Бедняжка не обманула меня; ее в самом деле нельзя было разбудить, не прибегая, как вотчим, к жестоким мерам.
"Господи! Что же мне с нею делать? -- спрашивал я себя. -- Сесть разве по-прежнему у окна и караулить, покуда этот нахал, что смотрит в окно, вызывая ее за собою на крышу, не отойдет?.." И я сел, но, к стыду своему признаюсь, не на окно, а рядом с ней на кровать.
"Чем же я виноват, что так случилось? -- оправдывался я, иезуитски, перед своею совестью. -- Да и не все ли равно, где сидеть, если дитя это спит, как убитая?.. Хотя, пожалуй, если бы она и проснулась, не велика беда. Я не девичий вор, закравшийся к ней с бесстыдным намерением, а человек, который любит ее и которому ее честь действительно дорога... К тому же она одета... Должно быть, все же боялась, что я войду... Душечка! Как мила!.. Как тихо и безмятежно вздымается грудь!.. Какая невинность и чистота в длинных ресницах опущенных век, -- в полуоткрытых губках!..". И я смотрел на спящую, забывая, что я не один над нею, что кто-то другой тоже тут и смотрит на нас во все глаза, зовет ее за собою. Но, разумеется, я не мог быть так холоден и бесстрастен, как "он"... [ Мы были, как это нередко в Женеве, хотя и граждане одного кантона, но разного корня по языку. На ее родном языке, это была "она" (lа lune), а на моем "он" -- (der Mond). -- Примеч. автора ] Во мне уже шевельнулось и быстро росло искушение разбудить ее самым естественным способом, какой только может прийти на ум человеку в 25 лет, и в моем положении... Если обидится, то у меня есть веское оправдание. "Что же делать, мол, если иначе не удавалось?"
Короче, мне надо было уверить себя, что воля моя тут ни при чем, а все дело случая, против которого человек бессилен...
Тихо и осторожно, чтобы не испугать, я обнял и поцеловал ее.
-- Ах! -- вырвалось у нее; но это "ах" походило скорее на вздох, чем на возглас... Потягиваясь, с раскинутыми руками, она широко открыла глаза. Лицо ее, освещенное месяцем, выражало глубокое удивление и что-то еще, в чем она не давала себе отчета, хотя инстинктивно и силилась подавить.