С утра я заметил в Финетт что-то новое. Идя со мною об руку, она поднимала украдкою на меня вопросительный взор и, встретив с моей стороны такой же, конфузилась... Вечером тоже; только на этот раз, чтобы легче скрывать смущение, она всю дорогу болтала.
Вотчим ее, после вчерашнего, не показывался; но отсутствие его этот раз уже не тревожило девушку. Все заботы и все внимание ее сосредоточены были на мне. Когда мы вернулись, у ней на столе оказались ягоды: вишни, малина. Она угощала меня и ела сама, была весела и болтлива, но с приближением ночи ясное настроение это уступило место какому-то скрытому, нервному возбуждению. Бедняжка стала серьезна и молчалива, украдкою жалась ко мне на подоконнике, а когда наши локти и плечи встречались, дрожала как лист.
-- Позволите вас опять разбудить? -- спросил я, прощаясь.
-- Да... нет... Не знаю, нужно ли это... Но если вы думаете...
К двум часам ночи небо опять прояснилось, и в комнатах стало светло, -- и опять я застал ее на кровати, одетую -- только на этот раз она не спала, хотя и прикидывалась, что спит... Это особенно стало заметно, когда я подсел и склонился над нею лицом. Даже белесоватый свет месяца, обесцвечивающий предметы, не скрыл от меня огня, залившего вдруг, широкой волной, ее молодое лицо и шею. Впечатление этой невольной измены себе было так неожиданно и так сильно, что все благие намерения мои обратились невольно в дым. Я прижался и обнял ее... Девушка вздрогнула и, широко открыв глаза, сделала несколько слабых попыток освободиться; но пробужденная еще накануне страсть оказалась сильнее стыда. "Oh! mon ami!" -- шепнула она, приподнимаясь, и крепко прильнула губами к моим губам... Тогда, в промежутки между поцелуями, я ей признался в чувстве, которое совесть и честь не позволяли мне дольше таить, и получил самый милый ответ.
Что думал об этом месяц, ревниво смотревший на нас в окно, не знаю, потому что ни я, ни она не обращали долее на него внимания; но вероятно понял, что с этих пор ночные прогулки его с Жозефиною кончены; потому что мы долго потом не видали его. Погода испортилась, и наступили ненастные, темные ночи.
* * *
Все помыслы и заботы мои сосредоточились скоро на том, что делать, чтобы не встретить решительного отказа со стороны моего отца. Несколько писем к нему было изорвано: все подтверждали только ту истину, что письмо, в подобных случаях, никогда не заменит личного объяснения. Тогда я отпросился на несколько дней у Бонне и махнул домой. Отец, хотя и предуведомленный, был больше встревожен, чем рад моему приезду, да и недаром. Ужас и огорчение его, когда я ему объяснял в чем дело, превосходили все мои опасения. Выслушав мою исповедь до конца, он несколько времени не мог выговорить ни слова, а только смотрел на меня с глубокою горестью.
-- Не ожидал я этого от тебя! -- сказал он наконец. -- Ты молчал, покуда мои советы могли иметь для тебя какое-нибудь практическое значение, и приехал просить моего согласия только теперь, когда дело в сущности уже сделано!.. Что я могу сказать тебе, кроме того, что ты готов испортить, если уже не испортил себе всю жизнь?.. С чего ты взял, что я соглашусь когда-нибудь на подобный брак?.. Ты должен был лучше знать твоего отца... Но оставим это, так как ты очевидно мало нуждался в моем позволении... Скажи, пожалуйста, что ты знаешь о девушке, которую ты решился сделать своею женой, кроме того, что она душевно больна, -- воспитана в балагане, скиталась с фокусником по ярмаркам и знакома только с подонками общества?.. Швейцарка, ты говоришь? А я скажу, что я предпочел бы калмычку, родившуюся в кибитке, девушке, которая испытала и видела все, что эта несчастная должна была видеть за время своей бродячей жизни. Допустим, что к ней не пристала нравственная зараза, среди которой она взросла, и что сердце ее осталось чисто; но разве такое прошлое не составляет само по себе пятна, которого никакое замужество не смоет?.. А этот бродяга, которому она заменяет родную дочь -- разве такого тестя вводят в порядочную семью?.. и т. д.
Напрасно я повторял, что он ей не родной отец и что немедленно после женитьбы я прекращу с ним всякие отношения, отец мой был пуританин с самыми непреклонными убеждениями, и все мои доводы не мешали ему в отчаянии поднимать руки к небу, спрашивая за что Господь посылает ему подобное наказание!