Два дня это длилось, и за все время я не слыхал от него ничего, кроме старческих, безутешных жалоб. Ни слова, которое позволяло бы мне надеяться, что он наконец поймет мое положение, и согласится или предложит какой-нибудь компромисс... На третий я начал с того, что хотя я, как сын, и чувствую всю вину свою перед ним, но что это еще не выясняет в моих глазах практического вопроса: что делать, чтобы на совести моей не осталось вечного, неизгладимого пятна?.. Неужели же он посоветует мне нарушить данное обещание, уронив безжалостно в грязь залоги любви и веры, которыми оно скреплено?
Я начал атаку с другой стороны, но я знал, что и с этой -- отец мой неумолимо строг...
Он хмурился и молчал.
-- Или, ссылаясь на то, что я не могу жениться без вашего позволения, жить с нею, как множество молодых людей в Париже живут, в безбрачной связи?
-- Нет, -- это хуже самого худшего.
-- Но кроме этих двух крайностей у меня нет выбора.
Его начинало как-то подергивать, и он, не смотря мне в глаза, барабанил пальцами по столу.
-- Батюшка! -- продолжал я настойчиво. -- Как бы я ни был в глазах ваших виноват, но вы, по всей справедливости, не можете мне поставить в вину, что я ожидаю от вас практического совета... Войдите в мое положение и научите меня, как поступить.
-- Да что ты хватаешь меня за горло? -- сказал он, стукнув по столу кулаком. -- Повремени и окончи сперва, как следует, у Бонне... А там посмотрим.
-- Но что же я ей скажу?