-- В воображении?

-- Может быть; только покуда я там была, мне не казалось это воображением... Трудно вам объяснить, что я чувствовала, но это теперь напоминает мне детство, в минуты, когда случалось, бывало, лежишь на спине, смотря в потолок, и думаешь: как чудесно бы было сидеть там, как муха сидит, и видеть оттуда всю комнату, не понимая, вверху ли она или внизу. Бывало ли это с вами, не знаю, но мне удавалось часто представить себя совершенно ясно на потолке, и я помню даже, что мне не стоило это никакого особенного усилия. Тогда вся комната представлялась мне вверх ногами, и я как будто гляжу на нее с потолка и радуюсь, что мол вот как это легко!.. Так и теперь, мне чудилось, что я на луне, а крыши и трубы, и все, что отсюда видно, где-то далеко над головой; но и луна уже будто бы не луна, а какая-то светлая, светлая золотая лодочка, и я будто плыву на ней по небесному своду и мне так привольно, легко!.. Ни о чем не забочусь, не думаю, потому что думают и заботятся только там, на земле, а на луне это совсем не нужно!.. Зачем?.. Луна плывет, как ей Бог велел, спокойно, тихо, и я плыву вместе с нею, и мне ничего не нужно, -- решительно ничего! А что и было когда-то нужно, осталось там, далеко, на этой большой, тяжелой, душной земле!..

Сказав это, она замолчала, и я не мог ни слова больше от нее добиться; но то, что я слышал, врезалось в моей памяти, и я помню -- как странно мне самому становилось потом, когда случалось, бывало, посмотришь пристально на луну.

* * *

Пришла вторая четверть и начался "ущерб". Луна вставала гораздо позже и достигала зенита, только когда весь дом уже спал. Но в комнатах, накаленных солнцем, -- летом, -- было невыносимо душно, и окна, которые отворялись внутрь, стояли всю ночь открыты. Впросонках я помню свою убогую холостую келью, всю залитую сиянием месяца...

Проснувшись однажды, -- около двух часов пополуночи, -- я заметил, что мимо окна, снаружи, кто-то прошел. Фигура похожа была на человеческую, и вся в белом, -- больше спросонков я не успел разглядеть. Встревоженный и не зная, как объяснить себе это видение, я вскочил и, подбежав к окошку, высунулся. Гляжу направо: нет никого, -- налево -- тоже. "Господи! -- думаю. -- Да что же это мне -- пригрезилось что ли?.." И, воротившись в постель, я стал думать. "Если бы это была не грёза, -- спрашивал я себя, -- а настоящий живой человек с костями и телом, то каким образом он бы мог пройти снаружи?.. Ведь не по воздуху же ступал?.." Тогда я вспомнил карниз и то обстоятельство, что я видел одну только верхнюю половину фигуры. "Стало быть, -- заключил я, -- он должен был непременно идти по карнизу..." Но допуская даже, что этого рода ночная прогулка могла быть выполнена из шалости каким-нибудь отчаянным смельчаком, или безумным, -- каменная настилка карниза была так узка, -- на глазомер не больше 13 сантиметров, что нельзя было и представить себе, каким образом кто-нибудь мог бы пройти по ней, кроме кошки... Да и какая цель, кроме спасенья от огня или каторги, могла бы внушить такую бешеную отвагу?.. С карниза нашего этажа до мостовой могло быть около 18-ти метров!.. Занятые такими соображениями, мысли мои понемногу спутались, и я снова уснул.

На другой день, вернувшись из мастерской, я рассказал об этом Финетт, но она отказалась верить. "Не может быть! -- говорила она. -- Вам это приснилось!"

-- А вы не заметили ничего?

-- Решительно ничего... Хотя это еще немного значит, так как я сплю обыкновенно без просыпа. По воздуху, мимо окна, мог бы пройти не один человек, а целый полк с музыкой и развернутыми знаменами, прежде чем это заставило бы меня открыть глаза.

Это достаточно подтверждало мой собственный взгляд, чтобы выгнать из головы всякую мысль о ночном видении, и в половине 12-го я лег, совершенно уверенный, что не увижу более ничего... Случилось однако иначе.