-- Честь иметь дело с Брегетом, -- сказал он, -- стала теперь так редка, что я, из одного уважения к гениальному мастеру, не могу с вас взять ничего за эту маленькую услугу.
Весь человек был в этих словах... Мы подружились; но многое в нем, сначала, казалось мне странно... Прежде всего, я не мог понять, отчего, с таким редким знанием дела, он прячется здесь, у нас, в Петербурге, и даже тут не пользуется всеобщей известностью. Как-то однажды я выразил ему, по этому поводу, откровенно, свое удивление и услыхал очень странную вещь.
-- Если бы я искал известности, -- сказал он, -- я бы не поселился здесь. Но я стар, и у меня теперь другие заботы, более близкие сердцу.
Мы посмотрели друг другу в глаза и замолчали. Я понял его, как оказалось потом, довольно верно, но, не желая напрашиваться на задушевную исповедь, довольствовался собственными догадками... Немного спустя, он однако же продолжал.
-- Не думайте, -- сказал он, -- что я прячу от вас, как от иноверца, то, что давно уже для меня стало дороже богатства и славы. Есть люди, с которыми даже различие веры не составляет препятствия к полной искренности, ибо что-то в них говорит, что мы с ними, в сущности, дети одного духа... Но, чтобы сделать для вас понятным глубокий переворот, который я пережил, приближаясь к старости, мне пришлось бы много чего рассказать из давно-минувшего... Когда-нибудь, если вы пожелаете, я это охотно сделаю.
И он сдержал свое обещание... Но рассказ, который я от него услыхал, после женитьбы и возвращения в дом отца, утратив свой драматический интерес, к концу обратился в исповедь прозелита, -- слишком интимную, чтобы я счел себя вправе ее публиковать при жизни автора. Поэтому я и вынужден ограничиться только началом его, предоставляя собственной вашей догадливости развязку.
Впервые : журнал " Русский вестник ", No 2, 1890 г .