Пословица, которая говорит: "A quelque chose le malheur est bon", оправдалась на нас... Между Бонне и моим отцом давно уже шла горячая переписка, в итоге которой последний сдался. Он сам приехал в Париж; подписал наш брачный контракт и присутствовал при венчальном обряде. Нужно ли прибавлять, что со временем, когда кончился срок учения моего у Бонне, и я воротился с женою на родину, все пуританские предубеждения его против своей невестки, как против "цыганки", "воспитанной в балагане" -- рассеялись?.. Старик горячо ее полюбил, был нежною нянькой ее детей и умер у ней на руках.
К несчастью, я пережил Жозефину; но у меня остался ее живой портрет, который я вам покажу.
Лютц вышел из комнаты и вернулся через минуту, об руку, с цветущею, молодою девушкой, которая покраснела, как мак, узнав, зачем он просит меня хорошенько вглядеться в ее черты.
Я вспомнил некоторые места из его рассказа и улыбнулся; но скоро потом, когда портрет Жозефины, не выдержав моего внимания, убежал, мы с мастером посмотрели значительно друг на друга и по лицу его пробежала тень.
-- Догадываюсь о чем вы думаете, -- сказал он, -- но не могу по совести вам сказать ничего решительного... До сих пор, благодарение Богу, я не заметил за ней ничего, хотя и не знаю чему это приписать: целебной силе природы в ряду поколений, восстановляющей норму, или недремлющей осторожности и заботам, которыми она с детства окружена... С женою, после замужества, тоже не повторялось более ничего... Справлялся у знаменитейших специалистов по этой части, но не узнал ничего, что стоило бы вам повторять. Теории старого времени брошены, а о новых, если они и есть, оракулы эти благоразумно молчат...
Эпилог
Вместо предисловия
Я познакомился с ним случайно, здесь в Петербурге, где он имел не блестящую, но солидную практику, между иностранными негоциантами и шкиперами голландских и английских кораблей. В 70-х годах, в собраниях II-го кружка, которые я посещал из любопытства, мне несколько раз доводилось сидеть возле скромно одетого и пожилого, но еще свежего человека, наружность которого безотчетно располагала к себе. Однажды, мы вышли с ним вместе на улицу и, слово за слово, разговорились... Помнится, я спросил у него: принадлежит ли он к верующим, и получил такой искренний, милый ответ, что прошел с ним, вовсе не по пути, всю набережную, вплоть до Дворцового моста, занятый самым мягким и добродушным спором, какой мне когда-нибудь в жизни своей доводилось вести о подобных вещах. Потом я долго его не встречал и жалел, что не узнал его имени; но судьба свела нас вторично самым простым и естественным образом. От отца у меня остался "Брегет", с которым, еще при жизни его, случилось что-то, после чего часы перестали ходить и хранились в ящике, как курьез. Я показывал их известнейшим мастерам, которые любовались ими как редкостью, но никто не брался их починить, уверяя, что это не стоит труда, тут нужно, мол, почти все сделать заново; только тогда это будет уже не Брегет, а ничего не стоящая подделка, ибо теперь часовое искусство далеко ушло вперед... Нашелся однако же сведущий человек, который уверил меня, что все это вздор, и что часы не берут в починку только по той причине, что здесь никто не знает старых систем. "Если хотите, однако, -- прибавил он, -- я вам найду настоящего знатока..." И дня через два, он сообщил мне адрес какого-то мастера на Васильевском острову... Я отыскал его, и мы сразу узнали друг друга.
-- Ну, -- сказал он, протягивая мне руку, -- сама судьба, очевидно, не хочет, чтоб наше знакомство прошло бесследно!
Месяц спустя, мой Брегет был возвращен мне в полном порядке; но Лютц, как звали этого милого чудака, наотрез отказался взять с меня что-нибудь за работу.