Мансарды у нас снимали две квартирных хозяйки: мадам Сенду и мадам Жермини, из которых одна владела знакомым мне рядом на улицу, а другая совсем неизвестным, окна которого выходили Бог знает куда. С обеими я был слегка знаком, встречая их иногда у мадам Вашеро, но чаще на лестнице или в воротах, где они самым предательским образом сманивали меня перебраться к себе, выставляя на вид разного рода соблазны: здоровый якобы воздух, мало чем уступающий воздуху горных вершин, -- очаровательный вид, и прочее; но прежде всего, разумеется, дешевизну. "Подумайте только, мосье Лютц, всего 5 франков в неделю. Ведь это почти задаром! А что касается fourniture et litterie, то, смею уверить вас, в целом квартале вы не найдете лучше"...
Бегом, через двор, и на верх, под самые небеса, к мадам Жермини. -- "Есть что-нибудь свободное?" -- "Есть, мосье Лютц, к вашим услугам". -- "Позвольте взглянуть", -- "Пожалуйте, cher monsieur, -- пожалуйте"... И суетливая, худенькая, как высушенный под прессом цветок, бабенка, с ключами в руках, побежала вперед, по кулуарам. "Вот здесь", -- сказала она, отворяя дверь. В лицо мне пахнуло жареным воздухом раскаленных крыш. "Это от запертого окна, мосье... Мы запираем пустые квартиры от кошек, вы понимаете; но стоит приделать проволочную решетку, чтоб смело держать окошко отворенным день и ночь"...
Окинув взглядом этот куриный насест, я поднялся по ступенькам к окну и, отворив его, высунулся... Все тоже безбрежное море крыш, только место, с которого я теперь смотрел, было выше на целый чердак, и взгляд, проникая почти отвесно вглубь, усматривал вещи, переносившие зрителя лет за триста назад, ко временам Маргариты Баварской и Рабеле. Глубокие дыры зияли в прорезах крыш, обнажая грязную нищету той жизни, которая тут ютилась. Мрак, теснота, деревянные люки в несколько этажей, едва скрывающие свое назначение и проведенные к ним трубы для стока всяческих нечистот. Остроконечные, покосившиеся фронтоны зданий в два-три окна, с деревянными галереями, и свесившиеся, на их перилах, полуодетые человеческие фигуры в беседе с другими, незримыми, -- короче, вся закулисная сторона одного из беднейших кварталов столицы.
То, что специально меня интересовало, однако лежало ближе. Это был тыл соседнего дома, с крыши которого начинался ночной обход. Он простирался гораздо далее нашего вглубь, но был ниже на целый чердак, и сверху я видел явственно заднюю его грань. Но ближе и прямо против меня к нему примыкало в упор другое строение, от которого из моей люкарны видны были только крыша, да опоясывающая ее деревянная галерея. Эта последняя подходила так близко к нашему дому, что под дощатой ее настилкой нельзя было разглядеть простенка, который, однако, существовал и, как я убедился потом, разделял дома. Обход таким образом неминуемо должен был перейти с крыши соседа на крышу смежного с ним строения, а с последней на деревянную галерею. Но далее выступы и карнизы нашего дома не позволяли мне ничего рассмотреть... Я оглянулся... Хозяйка стояла сзади, держась за мое плечо.
-- Знаете что, мадам Жермини, -- сказал я, указывая ей на помеху, -- если бы вы позволили мне снять сюртук, я мог бы увидеть гораздо больше. Для этого стоило бы только сделать маленькую прогулку по крыше.
-- Но вы сломаете себе шею!
-- Не бойтесь. Единственное, чем я рискую, это запачкаться... Поэтому я прошу позволения...
-- Не церемоньтесь, мосье, снимайте все, что угодно.
Мигом, я сбросил ей на руки свой сюртук и вылез на крышу.
-- Ай! Ай! Mais prenez donc garde. Вы не кошка, чтобы ходить по самому краю!..