Но я уже был далеко и меньше чем в пять минут успел осмотреть внимательно все, что мне нужно... Тыл нашего дома, как я и думал, не совпадал с галереей, которая покидала его на полпути и заворачивала коленом на задний двор. Проникнуть прямо с нее на крышу другого соседа, который виден был здесь по правую руку, нельзя было уже потому, что их разделял задворок. Он начинался от нашего дома и проходил уклоном между строениями, расположенными сзади, так что другой наш сосед на улицу, огибая его, соприкасался с зданием, примыкавшим к нему под тупым углом. Это последнее тоже имело свою галерею, выступом опоясывающую верхний его этаж; но двор, разделяющий противоположные галереи, суживаясь по мере того, как углублялся, переходил наконец в простенок, через который жильцы, чтобы облегчить сообщение, перекинули что-то похожее на висячий мост.

Едва я взглянул на него, как весь маршрут ночного обхода стал для меня окончательно ясен. Опустясь по крышам на первую галерею и обогнув колено ее, выходящее на задворок, Финетт, чтобы снова попасть на крыши, должна была, очевидно, пройти через этот мостик, на противоположную галерею, и оттуда уже, по крышам, к углу на улицу, с которого видно было ее окно.

От чистого сердца поблагодарив мадам Жермини, я воротился к себе, довольный успехом обзора, но глубоко озабоченный его результатами. Невольно мне представлялась несчастная, странствующая в одной рубашонке, по галереям и все возмутительные случайности, какие она могла повстречать на таком опасном пути. Днем, задний двор и галереи были полны народу, сновавшего по ним взад и вперед, -- грязь, нищета. Со дна доносился наверх, как из пчелиного улья, слитый гул, из которого выделялись порой визгливые женские голоса... Смотря на эту картину с крыши, я с ужасом спрашивал себя: мимо каких трущоб Финетт должна была проходить, одна, далеко от всякой помощи, ибо полиция не заглядывает в такие места, а население их конечно видало и не такие виды. "Конечно, -- думалось мне, -- один только поздний час ночи, да Божий промысел, оберегающий от беды невинность, могли до сих пор служить ей охраною"... Но за этим шли мысли другого рода. "Ну а что, -- думал я, -- если именно этот промысел и выбрал меня орудием для ее спасения?.. Способен ли я на подобный подвиг?.."

Пройти за нею по галереям немудрено. Пробраться, при свете месяца, по соседним крышам, хотя и гораздо труднее, тоже не Бог знает что... Но карниз!.. Дорожка в каких-нибудь полторы ладони, прилепленная к отвесной стене, и очевидная невозможность не только идти, а даже стоять на ней иначе как лепясь всей верхнею половиною тела к стене, так как малейшее отклонение от нее грозит неизбежно потерею равновесия!.. Другими словами, стена, к которой ты жмешься, идет с тобой рядом, не дозволяя тебе ни на минуту выпрямиться, и находя вероятно, что на карнизе нет места рядом для двух, буквально сталкивает тебя с него вниз. А удержаться не за что -- ни малейшей опоры на всем протяжении кроме оконных рам, да и то только там, где окно отворено... Какие волшебные силы могут спасти человека, ступившего раз сознательно на подобный путь?.. Ибо есть положения и пути, на которых сознание злейший наш враг. Стоит понять "где ты", и ты пропал!.. Именно этого "где ты?" несчастная очевидно и не сознавала, ибо иначе она не прошла бы и от окна до окна... А я?.. Способен ли я пройти, как она, ни на минуту не думая об опасности?.. И я задумался.

В памяти у меня воскресали до мелочей студенческие экскурсии из Женевы на Бернский Оберланд, или на юг долиною Роны, к Сиону и St. Maurice. Мы были молоды, легкомысленны, -- не было дерзости, которую мы не проделали бы шутя... Я помню бездонные пропасти и над ними крутые, голые скалы, вершиною уходящие в облака: ни дерева, ни кустика, прямо над бездною, узкой каемочкой вьется не путь, а так что-то, что иногда позволяет ступить, а иногда и нет; нога человеческая тут не бывала, а ежели и бывала, то не оставила от себя следов. Но покуда уклон от горизонтальная направления вниз позволяет тебе идти, не ускоряя шага, и что еще важнее, -- покуда ты видишь, куда идешь, судьба твоя -- если можно так выразиться, еще у тебя в руках. Бывают, однако, места, на которых даже смелейшему из смелейших -- жутко. Намеченный путь становится так стремителен, на поворотах так трудно сообразить, что ожидает тебя впереди, что тобою невольно овладевает сомнение: успеешь ли ты остановиться вовремя, если с разбега вдруг увидишь перед собою смерть...

Когда нам случалось потом, на ночлеге, рассказывать, где мы прошли, седые проводники и пастухи не хотели верить. "Да, можно пожалуй, -- сказал нам один старик, пять раз поднимавшийся на Монблан. -- Все можно; но если бы у меня был сын ваших лет, и я знал, куда он с вами идет, я бы его не пустил".

"Ну, а пустил ли бы он его за сонною, по карнизу верхнего этажа?" -- спросил я себя. Но здравый смысл подобных людей, недоступный самообольщению, был мне хорошо знаком, и я мог безошибочно отвечать за него: "Если необходимо -- да, -- а иначе это было бы преступление, ибо писано: Не искушай Господа Бога твоего!"

Тогда я стал думать: действительно ли это необходимо, чтобы я ее провожал? И не имею ли я другого, более верного средства избавить ее от бед, которыми ей грозят ее ночные прогулки?.. Если бы я был отец ее, или муж; это не представляло бы трудности. Я бы сел у ее окна и ни за что не пустил бы ее на карниз... Но я чужой для нее человек и не имею права не только сидеть в ее комнате ночью, но даже войти к ней без позволения. Единственное, что я еще мог бы, в крайности, взять на себя, это ждать снаружи ее появления и в решительную минуту остановить ее. Конечно, соседи могут увидеть меня и могут из этого вывести обыкновенные заключения. Риск однако же невелик, так как я ни разу еще не видал их бодрствующими после полуночи; и во всяком случае это не так двусмысленно, как ходить за ней ночью, как кот за кошкою, по карнизам и крышам... И вот, я с стесненным сердцем решился на это средство.

* * *

Как только месяц выглянул из-за крыш, я вылез из моего окна на карниз и, сделав со всею возможною осторожностью три шага, сел снаружи на подоконник моей соседки... Заметит или не заметит она препятствие, ранее чем коснется меня рукой, был сам по себе любопытный вопрос, ибо хотя мне и ясно было, что она во сне не видит сознательно, но нетрудно было понять, что рефлекс от зрительных впечатлений все-таки регулирует стройность ее движений...