-- Только в одном. Я видел ее на ее ночных прогулках и знаю каким путем она обходит дом... Могу вас уверить без преувеличения, что она рискует не только жизнью, но и тем что дороже жизни... Знаете ли вы, в каком костюме она выходит?
-- Знаю.
-- А видели ли задворки, которые примыкают к нашему дому, и знаете ли, какого сорта люда их населяют?
-- Нет, но это не трудно себе представить.
-- И вас не пугают опасности, которым мамзель Жозефин подвергается каждую ночь?
-- Вы очень добры, мосье Лютц, но я бы желал, чтобы вы научили меня, как я могу ее уберечь?.. Не пришивать же ее к постели... А строгости ни к чему не ведут, потому что она не помнит днем, что с нею происходило во сне... Можно, пожалуй, заколотить окно ее наглухо; но это одно из тех лекарств, которые, по пословице, хуже болезни, ибо у нас наверху и с отворенными окошками иногда не спится от духоты, а с заколоченными можно с ума сойти.
-- Можно не выпускать ее и не запирая окна, -- намекнул я.
-- Да, но для этого надо сидеть у ее изголовья и караулить ее всю ночь. Кто же возьмет на себя une pareille corvИe?.. Я не в силах, потому что я на ногах весь день и возвращаюсь ночью, измученный как почтовая лошадь... Вы, может быть?.. -- И он посмотрел на меня с своею скверною усмешкою.
Я покраснел до ушей, но не знал, что ему отвечать... Меня могли видеть с нею на подоконнике, и это могло дойти до его ушей.
-- Берите ее на свое попечение, если вы принимаете в ней такое участие, -- продолжал Лятюи уже совсем серьезно. -- Я ничего против этого не имею, а Жозефин может быть только в выигрыше. Все меры, какие вы только сочли бы нужным принять, чтобы удержать ее от ее ночных прогулок, я одобряю заранее, твердо уверенный, что если из этого выйдет что-нибудь непредвиденное, вы, как galant homme, ее не оставите... Двери мои, да и ее, насколько это во власти моей, открыты для вас во всякую пору... По-моему хоть ночуйте у ней... Я, сударь, не аристократ и смотрю на подобного рода вещи просто.