"Русь", 1-го іюня 1884 г.
"Естьли въ полѣ живъ человѣкъ?... Отзовися!" Таковъ кличъ несущійся къ намъ изъ глуши села Глухова, въ письмѣ молодаго кандидата Московскаго университета, H. М. Горбова (нынѣ сотрудника С. А. Рачинскаго), помѣщенномъ въ этомъ же No ниже и перепечатанномъ изъ "Московскихъ Вѣдомостей"... Есть ли въ нашемъ университетскомъ юношествѣ живая душа, которой опостыли слова, которая томится жаждою дѣла, живаго, благаго дѣла,-- подвига -- въ мѣру ея молодой дерзновенной мощи?.. Еще бы не быть! Къ чести нашего учащагося юношества должно сказать, что оно менѣе всего своекорыстно, менѣе всего варажено эгоизмомъ и, какъ свидѣтельствуетъ одинъ иностранецъ, цѣломудреннѣе молодежи многихъ другихъ странъ, по "райней мѣрѣ менѣе отдается грубому чувственному распутству, а обуреваемо большею частью стремленіями идеалистическаго свойства. Но подвигъ, на который призываетъ Горбовъ, не всякому изъ русскихъ юныхъ идеалистовъ подъ силу, да и самый идеалъ, служеніе которому онъ предлагаетъ, не всякому и по вкусу. Это не какой-либо идеалъ "вселенскій", "общечеловѣческій", вообще ширины столь необъятной, что при одной мысли о немъ пріятно захватываетъ духъ и щекотитъ юное самолюбіе, хотя при первой же встрѣчѣ съ дѣйствительностью онъ лопаетъ какъ пузырь, обращается въ нуль!.. Это -- подвигъ лишенный всякой внѣшней красы и эффекта, такъ подкупающихъ молодежь. Въ немъ -- ни грома, ни молніи, ни блеска, ни треска; ни борьбы съ вражьей силой, ни главной для юношей приманки -- опасности,-- стало-быть не нуждается онъ ни въ удали, ни въ отвагѣ... Удаль, отвага, все это качества, по правдѣ молвить -- дешевыя, хотя и нарядныя! Борьба, рискъ, опасность -- все это молодцу лишь потѣха! тѣмъ пріятнѣе, когда ее удается оправдать въ собственныхъ глазахъ -- подбивъ какою-либо идеей о пользѣ всенародной, если ужъ не вселенской!... Добро бы, наконецъ, предлагаемый подвигъ обладалъ прелестью запретнаго плода, былъ бы чѣмъ-то въ родѣ тайнаго заговора на облагодѣтельствованіе человѣчества, съ лозунгами, условными знаками, невидимыми руководителями и тому подобною обстановкою!... Нѣтъ, этотъ подвигъ чуждъ всякихъ пряныхъ приправъ,-- онъ не боится свѣта, онъ вполнѣ законенъ и простъ, но именно потому, что онъ такъ простъ, такъ скроменъ, невзраченъ, черствъ, ежедневенъ, потому-то самому онъ и труднѣе всякихъ иныхъ: порывомъ, сразу, его не одолѣешь, и болѣе чѣмъ какой-либо другой требуетъ онъ отъ юноши не пылкаго преходящаго, а прочнаго, не знающаго остуды одушевленія, неослабѣвающаго, ровнаго напряженія воли и нравственныхъ силъ.
За то онъ во истину благъ и сватъ. Это -- подвигъ учительства въ бельской школѣ, начальнаго образованія и воспитанія крестьянскихъ ребятъ въ духѣ Вѣры, въ живомъ единствѣ съ Церковью Христовой, и приготовленія изъ ихъ среды будущихъ сельскихъ учителей... Впрочемъ, можетъ быть не трудно было бы найти охотниковъ даже и для учительства въ школахъ, но только въ направленіи совершенно противоположномъ,-- съ цѣлію, болѣе или менѣе затаенною, если не прямой пропаганды атеизма, то все же такъ-называемаго "искорененія" предразсудковъ ": о таковомъ искорененіи много, еще недавно, толковали наши мнимо-либеральные борзописцы, именующіе себя "народниками" и изъ своихъ симпатій къ Русскому народу исключающіе именно то, что составляетъ его душу живу... Не къ такого рода дѣятелямъ, разумѣется, и обращается г. Горбовъ въ своемъ письмѣ, а къ русской молодежи прямодушной и честной, не порвавшей связи съ историческимъ духовнымъ строемъ своего народа и ищущей себѣ д 23;ла жизни....
Но зачѣмъ же учительство въ сельской школѣ возводить, по нашему выраженію, въ "дѣло жизни" и въ "подвигъ",-- зачѣмъ осложнять исключительными условіями, доступными во всякомъ случаѣ для немногихъ, такое дѣло, которое, имѣя предметомъ своимъ милліонныя народныя массы, требуетъ несмѣтнаго множества дѣятелей, а потому, очевидно, должно быть поставлено на самыя простыя, немудреныя и во всѣхъ отношеніяхъ дешевыя основанія? Зачѣмъ? Да для того именно, чтобъ отыскать и опредѣлить эту простоту основаній. Дѣйствительно, не только ученый профессоръ (какъ С. А. Рачинскій), но и кандидаты университета (какъ его помощникъ H. М. Горбовъ и будущіе съ нимъ) въ званіи школьныхъ деревенскихъ учителей,-- это повидимому какая-то аномалія: вѣдь и сотой части своихъ знаній примѣнять къ своему дѣлу имъ не понадобится! Но школьнаго сельскаго учителя въ нашу пору въ Россіи приходится еще, а для этого надо напередъ погнать его трудъ и призваніе, и познавши -- возвести его идеальный типъ въ общественное сознаніе: такую задачу могутъ разрѣшить лишь люди съ высшимъ образованіемъ, съ высшимъ развитіемъ умственнымъ и нравственнымъ, и разрѣшить не отвлеченнымъ лишь умозрѣніемъ, но и практическимъ опытомъ,-- ясновидѣніемъ просвѣщенной мысли и просвѣщенной любви въ ихъ живомъ, дѣятельномъ сочетаніи. Разъ идеальный типъ найденъ и опредѣленъ и образецъ данъ,-- средній типъ деревенскаго учителя, средняя возможная мѣра потребныхъ для него качествъ обозначатся сами собою.
Эти слова требуютъ поясненія. Не всѣ въ равной мѣрѣ отдаютъ себѣ отчетъ -- какъ неизмѣримо важенъ и труденъ вопросъ о народномъ образованіи, и притомъ не у насъ однихъ. Напрасно било бы думать, что онъ уже окончательно разрѣшенъ на Западѣ и что намъ ничего болѣе не остается, какъ воспроизвести и у себя опытъ другихъ европейскихъ стражъ, хотя бы даже съ нѣкоторымъ приспособленіемъ къ мѣстнымъ особенностямъ нашего народа".
Въ чемъ же однако трудность задачи, общей и намъ и Западу? Да именно въ томъ, чтобъ образованіе, проникая въ массы, дѣйствительно служило къ нравственному подъему, а не къ пониженію уровня народной нравственности; чтобъ оно было зиждительнаго, а не разлагающаго свойства, укрѣпляло, а не растлѣвало народный духъ. Трудность эта обусловливается -- мало сказать различіемъ внѣшнихъ формъ жизни между народными массами и высшими культурными слоями того же народа, но и глубокою противоположностью внутренняго, духовнаго строя ихъ существованія и законовъ развитая. Вотъ почему, хотя при рожденіи всѣ дѣти равно невѣжественны, отношенье крестьянскихъ дѣтей или молодаго обучающагося въ школѣ народа къ наставнику -- представителю сверхнароднаго "образованнаго" класса, вовсе не похоже на отношеніе вообще ребенка къ взрослому или безграмотнаго еще ученика къ учителю. Здѣсь ученики -- дѣти народа, а народъ въ тѣсномъ смыслѣ слова (идя народныя массы), хотя и состоитъ изъ отдѣльныхъ человѣческихъ единицъ, но не есть только ихъ совокупное, существующее на основаніи какого-то взаимнаго сознательнаго соглашенія. Народъ болѣе чѣмъ совокупность, это -- общность или цѣльность, въ которой поглощается это особый, своеобразный организмъ, съ органическимъ ростомъ, развитіемъ и отправленіями, не поддающимися никакому изслѣдованію; это цѣльная-то коллективная единица или лицо, живущее не только въ пространствѣ, но и въ вѣкахъ, руководимое коллективномъ преданіемъ и обычаемъ, коллективнымъ разумомъ, который, въ отдѣльныхъ единицахъ, народъ составляющихъ, проявляется въ видѣ повелительнаго инстинкта. Никто, напримѣръ, въ частности въ народѣ не занижался сочиненіемъ языка; въ народномъ творчествѣ, какъ бы богато оно ни было, нѣтъ личнаго авторства: оно является, вмѣстѣ съ литературой, уже въ образованномъ слоѣ, который слагается изъ народныхъ же единицъ, но выдѣлившихся изъ непосредственности народнаго коллективнаго бытія и вступившихъ на путь личнаго самосознанія и развитія. Здѣсь начинается уже область личной сознательной дѣятельности, область культуры и цивилизаціи. Путь этотъ образуетъ разныя стадіи, постепенно ослабляя органическую съ массами связь, такъ что взаимныя отношенія массъ съ крайними культурными сферами доходятъ иногда до роковыхъ грозныхъ недоразумѣній.
Такимъ образомъ въ каждой народной школѣ сталкиваются между собою двѣ совершенно различныя области, два особые міра: міръ народнаго, цѣльнаго коллективнаго бытія, съ его безличнымъ разумомъ и безличнымъ творчествомъ,-- и міръ выдѣлившихся изъ массы единицъ, съ его началомъ личности и дѣятельностью личнаго самосознанія, съ его наукой и цивилизаціей. Встрѣча этихъ двухъ возрастовъ, двухъ полюсовъ развитія въ школѣ можетъ быть гибельна для перваго изъ нихъ, если образованіе предложится ему, т. е. народу, сразу свыше той мѣры, которую онъ въ состояніи вмѣстить. Въ опредѣленіи этой мѣры и заключается трудность,-- мѣры притомъ не количественной только, но и качественной. Дѣло не въ передачѣ только меньшей или большей суммы внѣшнихъ свѣдѣній, не въ примѣненіи только этой суммы къ степени пониманія, но и въ томъ, что въ область непосредственнаго коллективнаго бытія вторгается новое, чуждое доселѣ начало личной сознательной дѣятельности и, вторгаясь, можетъ расторгнуть органическій союзъ народныхъ единицъ, сдѣлать обучаемыхъ непригодными для жизни въ этомъ союзѣ, искусственно вытолкнуть ихъ изъ природной среды, не создавая однако для нихъ среды иной, новой. Далѣе, возникаетъ и другой, еще болѣе важный вопросъ: какъ устроятъ, чтобы ослабла силу тѣхъ нравственныхъ элементовъ, которыми держится весь бытъ, которыми опредѣляются и стоятъ народные нравы, дать ученику взамѣнъ равносильную нравственную опору и не оставитъ его совсѣмъ безпомощнымъ, съ вызваннымъ къ дѣятельности, еще слабымъ и неразвитымъ критеріумомъ личнаго сознанія -- при очевидной невозможности облечь ученика школы тотчасъ же въ предохранительную броню высшаго знанія и развитія?... Но вѣдь и это еще подлежитъ вопросу -- въ какой мѣрѣ и всегда ли надежно предохранительна самая эта броня, и многимъ ли, даже и внѣ народной среды, доступна высшая степень развитія и званія?! Несомнѣнно, что городскіе враны мягче и утонченнѣе нравовъ сельскихъ, но послѣдніе хотя и грубѣе, за то строже и чище: параллель между развратомъ главныхъ центровъ цивилизаціи, т. е. городовъ, особенно большихъ, съ одной стороны, и сельскою прямодушною простотою и цѣломудренностью съ другой -- хотя и небитое до пошлости общее мѣсто у всѣхъ писателей, преимущественно иностранныхъ, однако тѣмъ не менѣе -- истина. Въ томъ-то и дѣло, что цивилизація и нравственность нисколько не синонимы, хотя, какъ понятія, онѣ вовсе не исключаютъ другъ друга. Мы знаемъ, напримѣръ, что высшій расцвѣтъ цивилизаціи Рима былъ вмѣстѣ и эпохою высшаго въ немъ разврата нравовъ, а вмѣстѣ и паденія... Что же изъ сего слѣдуетъ? Слѣдуетъ то, что кромѣ пріобщенія школьниковъ изъ народа къ такъ-называемой цивилизаціи и культурѣ, и кромѣ сообщенія знаній, нужно и еще нѣчто,-- нужно, для правильнаго и благотворнаго развитія человѣческихъ единицъ, освобождаемыхъ образованіемъ изъ-подъ непосредственнаго воздѣйствія народнаго быта съ его коллективнымъ разумомъ и обычаемъ, имѣть въ виду, при образованіи народномъ -- необходимость, прежде всего, обезпечить нравственную сторону дѣла... Однимъ словомъ, кромѣ науки и цивилизаціи, нужно участіе нѣкоего другаго фактора...
Очень можетъ случиться, что иные изъ россійскихъ "интеллигентовъ", обидѣвшись нашими словами объ образованіи, вступятся за его честь и станутъ доказывать, что кромѣ образованія ничего не нужно, что въ знаніи и наукѣ, въ нихъ однихъ, заключается чародѣйственная спасительная сила. Ну и положимъ что такъ: сила -- въ образованіи. Но въ какомъ? вѣдь разумѣется -- полномъ. Вѣдь самъ же нашъ оппонентъ непремѣнно съ презрѣніемъ, относятся къ полуобразованности и употребляетъ ее чуть не какъ бранное слово. Но развѣ школа можетъ передать крестьянамъ полному образованія,-- возможную лишь, и то съ грѣхомъ пополамъ, въ университетахъ да въ академіяхъ? не говоримъ уже о томъ, что умственному желудку крестьянина такой пищи и не переварить, и что результатомъ такого кормленія било бы совершенное разслабленіе, до полной болѣзненности, его духовнаго организма. Не только полноты образованія, но даже и полуобразованія, даже и четверти образованія не можетъ дать народу школьное обученіе, а слѣдовательно и никакой спасительной силы: извѣстно, что одни вершочки знанія только мутятъ простой здравый смыслъ, и слѣдовательно -- хуже невѣжества. Даже сообщеніе однихъ основныхъ, элементарныхъ свѣдѣній есть оружіе обоюдоострое. Хорошее дѣло, напримѣръ, грамотность,-- но вѣдь грамотность сама по себѣ не опредѣляетъ человѣку нравственнаго образа дѣйствій или пути въ жизни: она можетъ, конечно, послужить къ добру, но также и къ составленію подложныхъ актовъ...
Очевидно, что образованіе въ народной школѣ не можетъ ограничиваться однимъ сообщеніемъ элементарныхъ свѣдѣній, а должно быть въ то же время и Иначе ученіе будетъ -- паденіе; иначе, расшатывая цѣльность народнаго быта, растворяя дверь въ область цивилизаціи со всѣми ея приманками, школа обратится лишь въ коварную западню для народа и вмѣсто хлѣба, за которымъ протягиваетъ народъ руку, подсунетъ ему камень... Впрочемъ, противъ пользы воспитанія народа посредствомъ школы едвали кто станетъ и спорить; вопросъ можетъ быть поставленъ лишь о самомъ существѣ воспитанія, его Духѣ и направленіи. Къ "воспитанію" же относятся и заботы нѣкоторыхъ нашихъ "интеллигентовъ" объ искорененіи предразсудковъ; за границей предлагаютъ обучать народъ морали, одни по усмотрѣнію учителей, другіе по особо изготовленному общему курсу. Но еслибы преподаваніе морали предоставить личному усмотрѣнію учителей, то вышло бы, что мораль не одна для всего населенія страны, и даже не одна особая для обучающагося народа, а сколько школъ, столько и моралей. При употребленіи жe, въ лѣто курса морали, хотя бы я получившаго санкцію правительства, можетъ случиться то маленькое неудобство, что таковая курсовая мораль, какъ лишеннаго высшаго нравственнаго сверхчеловѣческаго авторитета, не будетъ имѣть я нравственно-обязательной силы. Извѣстно, что такой опытъ производится теперь во Франціи, гдѣ съ изгнаніемъ изъ народныхъ школъ уроковъ Закона Божія и съ вытравленіемъ изъ книгъ, рукописей, надписей, самаго имени Божія, введено преподаваніе курса гражданской морали, сочиненнаго г. Поль-Беромъ и патентованнаго министерствомъ народнаго просвѣщенія. Ничего, разумѣется, не можетъ быть возмутительнѣе подобной тиранніи либеральнаго правительства надъ христіанскимъ народомъ; на собственныя деньги народа, его же дѣтей государственная власть насильственно обучаетъ безбожію,-- насильственно потому, что посѣщеніе школъ обязательно подъ страхомъ разныхъ каръ. Ничего въ то же время нельзя себѣ представить наивнѣе и легкомысленнѣе увѣренности французскихъ мыслителей и правителей, будто правила морали, нѣчто въ родѣ того, что находятся въ прописяхъ, такъ-таки, по распоряженію министерства, и внѣдрятся въ сердца народныхъ массъ, я свяжутъ ихъ совѣсть, и разобьютъ въ пухъ и прахъ чуть не полуторатысячелѣтнее исповѣданіе Вѣры! Впрочемъ французскому правительству врядъ ли удастся воспитать французскій народъ до полнаго безбожія, и мы вѣроятно лишены будемъ возможности судить о плодахъ его педагогической системы, такъ какъ на уничтоженіе христіанскаго культа все же правительству не достало духа, а французская церковь не дремлетъ,-- церковною проповѣдью и обученіемъ внѣ школы парализуетъ, съ большимъ или меньшимъ успѣхомъ, атеистическія затѣи новаго школьнаго законъ! Франція, къ тому же, и не такая страна, которую бы кто рѣшился теперь рекомендовать за образецъ достойный для подражанія. Во всякомъ случаѣ школа въ ней въ прямомъ антагонизмѣ съ народными преданіями и духовными влеченіями, и не школа воспитываетъ французскій народъ.
Мы мало знакомы съ ходомъ народнаго германскаго образованія. Не можемъ однако не вспомнить, что нѣсколько лѣтъ тому назадъ (о чемъ было мимоходомъ сообщено и въ "Руси") съѣздъ школьныхъ учителей гдѣ-то гь южной Германіи пришелъ къ заключенію, что существующая тамъ система элементарнаго народнаго образованіи даетъ въ окончательномъ результатѣ -- увеличеніе числа преступленій, приводитъ будто бы къ "одичанію" (Verwilderung)...