Польскій вопросъ и Западно-Русское дѣло. Еврейскій Вопросъ. 1860--1886

Статьи изъ "Дня", "Москвы", "Москвича" и "Руси"

Москва. Типографія М. Г. Волчанинова (бывшая М. Н. Лаврова и Ко.) Леонтьевскій переулокъ, домъ Лаврова. 1886.

Статьи из газеты "День" (1863)

Москва, 31 августа 1863 г.

Если вѣрить нѣкоторымъ органамъ Русской журналистики, участіе нашего общества къ Польскому вопросу въ сильной степени охладѣваетъ и интересъ внѣшней политики, которымъ оно такъ было охвачено, такъ почти исключительно жило весною и лѣтомъ, уступаетъ мѣсто другимъ домашнимъ, внутреннимъ общественнымъ интересамъ. Такому явленію слѣдовало бы только радоваться, еслибъ дѣйствительно причина его лежала въ сознаніи той важности, того преимущественнаго значенія, которое имѣютъ для насъ вопроса общественные предъ вопросами чисто политическими; еслибъ въ обществѣ замѣтна была готовность принести къ труду и разрѣшенія нашихъ общественныхъ задачъ -- хоть половину, хоть десятую долю той нравственной силы, того патріотизма, который оно проявило при одномъ слухѣ о замыслахъ Западныхъ державъ; еслибъ наконецъ оно порѣшило, хоть въ своей мысли, хоть само для себя, вопросъ Польскій и, такъ сказать, раздѣлалось съ нимъ въ своемъ сознаніи. Мы уже указывали не разъ, что всякая внѣшняя, осязательная и являющаяся въ грубой формѣ войны или угрозы опасность встрѣтитъ въ Россіи единодушный отпоръ всѣхъ ея государственныхъ, общественныхъ и народныхъ, вещественныхъ и нравственныхъ силъ; что на подобнаго рода неголоволомные и немудреные вопросы -- есть всегда для насъ возможность, также безъ особеннаго мудрствованія и напряженія мысли, отвѣтить грозною готовностью жертвовать жизнью и достояніемъ для спасенія чести и цѣлости Русскаго государства. Въ этихъ случаяхъ Россія обыкновенно проявляетъ такую высокую всенародную доблесть, которая уже одна, сама по себѣ, служитъ залогомъ политической жизни и долгой политической будущности. Но какъ скоро въ доблести такого рода надобности не оказывается и крупныхъ цѣльныхъ жертвъ обстоятельствами не требуется, мы становимся очень туги на всякую гражданскую добродѣтель менѣе выспренняго достоинства, и очень скупы на жертвы -- по видимому мелкія и даже не заслуживающія названія жертвъ, но составляющія, тѣмъ не менѣе, въ общественной ежедневности, неизбѣжное условіе общественнаго развитія и преуспѣянія. Патріотизмъ нашъ, выступающій впередъ большею частью только при большихъ оказіяхъ, почти не въ силахъ побѣдить умственную и духовную лѣнь мгновенно овладѣвающую нами, какъ скоро не представляется уже нужды въ напряженіи силъ и нѣтъ болѣе пищи поднявшему насъ на ноги порыву одушевленія... Наша газета не имѣетъ привычки льстить обществу и можетъ-быть даже судитъ его съ тою строгостью, которой оно теперь уже и не заслуживаетъ; но лучше и выгоднѣе для общества быть недовольнымъ собой и работать надъ собою, чѣмъ ублажаться въ самодовольствіи, любоваться собою въ "патріотическомъ" зеркалѣ, расшаркиваться передъ собою и пѣть самому себѣ хвалебный акаѳистъ.

Если точно Польскій вопросъ началъ уже "надоѣдать" (по выраженію одной Петербургской газеты) нашему обществу, такъ мы замѣтимъ ему, что, по настоящему, Польскій вопросъ только теперь и начинается, или, по крайней мѣрѣ, теперь-то именно и входитъ въ самый важный и обильный послѣдствіями періодъ. Собственно говоря, вопросъ, волновавшій цѣлые полгода Россію, былъ не Польскій вопросъ, а чисто Русскій, возбужденный угрозами Западной Европы. Дѣло шло о вмѣшательствѣ послѣдней въ дѣла Польши, о посягательствѣ Европы на наши права, на наше народное и государственное достоинство. Намъ было уже не до разрѣшенія Польской задачи въ ея существѣ, а всѣ наши усилія были направлены къ отраженію иностранной непрошенной "интервенціи", къ смиренію кичливости нашихъ гордыхъ совѣтчиковъ. Въ настоящее время дѣло приняло другой оборотъ. Войны не предвидится, по крайней мѣрѣ въ нынѣшнемъ году,-- и рѣшеніе Польскаго вопроса, можно сказать, предоставлено намъ самимъ, нашимъ собственнымъ силамъ. Мы должны даже торопиться нѣсколько этимъ разрѣшеніемъ, чтобъ предупредить новое заступничество Запада, если Польское дѣло протянется слишкомъ долго; мы должны показать Европѣ, что у насъ только однихъ и имѣются ключи къ разрѣшенію Польскаго вопроса, и не только ключи, но и нужныя для того -- желаніе, энергія и сила. Теперь все зависитъ отъ нашей воли и мудрости, а не отъ случайностей войны (какъ можно было думать нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ), и потому теперь-то и наступаетъ для насъ пора несравненно труднѣйшая. Мало того: усмирись мятежъ,-- вопросъ становится еще труднѣе для разрѣшенія. Вооруженное возстаніе упрощало задачу и представляло для насъ, въ извѣстномъ смыслѣ, болѣе выгоды, чѣмъ глухая и упорная неосязаемая оппозиція. Оно должно было быть усмирено,-- итого требовала честь государственная,-- повстанцевъ, нападающихъ на Русскихъ солдатъ съ оружіемъ въ рукахъ, слѣдовало разбивать, и ихъ разбивали и разобьютъ окончательно. Но вопросъ сдѣлается еще мудренѣе, если всѣ эти повстанцы, видя невозможность сопротивленія, принесутъ повинную и обратятся къ Русскому милосердію: въ искренность и въ прочность ихъ раскаянія мы повѣрить не можемъ; система управленія, введенная маркизомъ Велепольскимъ, такъ ярка обличалась въ своей несостоятельности, что не даетъ охоты къ ней возвратиться,-- необходимо придумать новую систему, пріискать новые способы къ разрѣшенію задачи. Для этога же необходимо, по прежнему, содѣйствіе общественной мысли и воли,-- и потому охладѣвать участіемъ къ Польскому вопросу Русскому обществу еще рано, и не слѣдуетъ.

Сами Поляки начинаютъ чувствовать, что Польское дѣла принимаетъ новый оборотъ, и нѣкоторые изъ нихъ считаютъ уже своевременнымъ перевести споръ съ поля брани на поле литературы. Мы получили на дняхъ письмо изъ Варшавы отъ неизвѣстнаго намъ Поляка за его подписью, съ просьбою предложить содержаніе его письма на обсужденіе публики. Если принять въ соображеніе терроръ, господствующій въ Варшавѣ и если подпись дѣйствительная, а не подложная, то это обстоятельство получаетъ нѣкоторую знаменательность. Что же касается до самаго письма, то оно чрезвычайно интересно, какъ образецъ мыслей Поляковъ е умѣренной партіи" и какъ новое доказательство въ подтвержденіе нашего мнѣнія -- о трудности, если не невозможности, согласиться намъ съ Поляками какъ съ Русскими,-- съ красными и бѣлыми, съ ультрасами и умѣренными. Съ послѣдними сойтиться намъ едвали еще не труднѣе, чѣмъ съ "крайними", для которыхъ сила оружія есть верховная рѣшительница всякихъ вопросовъ.-- "Польскій вопросъ", говоритъ г. Маевскій, авторъ письма, "не нашелъ въ Россіи настоящаго пониманія. Русская литература и польское "народное правительство" дѣйствуютъ заодно", т. е, какъ дальше объясняетъ г. Маевскій, возбуждаютъ къ борьбѣ и раздору. Положимъ, что такъ, но кто же былъ начинающій? Не расположено ли было Русское правительство и Русское общество ко всевозможнымъ уступкамъ, къ заживленію общей нашей раны, такъ долго сочившейся кровью? Наконецъ не сами ли Поляки, своими притязаніями на Западный край Россіи, возбудили противъ себя грозу народнаго гнѣва? Если бы дѣла шло объ одномъ Царствѣ Польскомъ и не было и рѣчи о вмѣшательствѣ Западныхъ державъ, Русскій народъ и общество едвали бы приняли такое горячее участіе въ Польскомъ дѣлѣ и можетъ-быть предоставили бы заботу о немъ одному правительству. Неужели этого еще не понимаютъ Поляки? "Это правда", продолжаетъ г. Маевскій, "что народное возстаніе не сотворитъ народной независимости; это правда, что какъ бы ни были храбры наши соотечественники, невозможно имъ будетъ одолѣть Русскую армію. Правда и это, что большинство народонаселенія принимаетъ лишь только страдательную участь" (участіе: письмо писано по Русски) "въ возстаніи. Правда, наконецъ, что на Литвѣ и Руси дѣла Польскія стоятъ незавидно". Но съ другой стороны авторъ письма думаетъ, что если бы Французская армія явилась на берега Вислы и Нѣмана, то Россія принуждена была бы уступить, и что Русской полиціи не удастся "выловить народное правительство" и разрушить эту "огромную организацію". Уступила бы или нѣтъ Русская армія -- это еще вопросъ, который мы разрѣшаемъ для себя отрицательно, а Польскій патріотъ положительно: все это принадлежитъ къ области мечты, и мы довольствуемся собственнымъ сознаніемъ г. Маевскаго о настоящемъ положеніи дѣла. "Если долѣе Русская литература будетъ говорить во имя вѣры и отечества -- какъ будто кто-нибудь возставалъ противъ ея вѣры, Государя и отечества" (еще бы нѣтъ?! а что значатъ всѣ эти притязанія на Западный край Россіи, всѣ эти вооруженныя банды въ Бѣлоруссіи и на Украйнѣ?); "если она (литература) будетъ безпрестанно указывать на времена самозванца и вспоминать минуты вражды Двухъ народовъ,-- конечно, дружба между нами не явится." Намъ не зачѣмъ ходить такъ далеко и вспоминать давнопрошедшее: жандармы-вѣшатели въ Польшѣ и на Литвѣ, списокъ несчастныхъ жертвъ замученныхъ Польскими патріотами не въ XVII вѣкѣ, а мѣсяцъ, двѣ недѣли тому назадъ -- гораздо сильнѣе распаляютъ народную ненависть, чѣмъ всѣ историческія воспоминанія Русской литературы. Пора бы Полякамъ обратиться къ самимъ себѣ съ укоромъ и осужденіемъ, а не къ Русской литературѣ, только еще очень недавно рѣшившейся заикнуться словомъ въ опроверженіе Польскихъ клеветъ, которыми 30 лѣтъ сряду наводняла Европу Польская эмиграціонная литература! Мы помнимъ -- какую бурю либеральнаго негодованія подняли мы на себя, почти два года тому назадъ, рѣшившись назвать безумными Польскія притязанія на Смоленскъ и Черниговъ, какъ благородничали на нашъ счетъ, гарцовавшіе тогда въ Петербургской литературѣ, разные крикливые форрейторы и разнощики Петербургскаго либерализма. Но перейдемъ къ существенной сторонѣ письма г. Маевскаго, къ его мнѣнію объ администрація и о средствахъ умиротворить Польшу. "Русская администрація въ Польшѣ", говоритъ онъ, "пробовала разныхъ средствъ противъ возстанія. Мы видѣли уже минуты страшной строгости и извѣстнаго рода снисходительности, были уже висѣлицы и милости, увѣщанія и угрозы, манифесты и указы, но нѣтъ ничего рѣшительнаго, нѣтъ никакого успѣха. Ежели правительство будетъ идти впередъ по этому же пути, то мы не можемъ надѣяться ничего хорошаго. Ежели правительство не представитъ никакихъ залоговъ для будущаго блага страны" (а вся система Велепольскаго? Она была невыгодна для Россіи, по вполнѣ выгодна для Поляковъ); "ежели станетъ проповѣдывать необходимость покориться приговорамъ Провидѣнія, признать верховную власть Россіи и мало-по-малу сдѣлаться Русскими, словомъ, ежели правительство, защищая свое существованіе, не представитъ никакихъ залоговъ для упокоя Польской совѣсти,-- спокойствіе возвратится только тогда, когда на развалинахъ Польской цивилизаціи, богатства, вѣры и народа засядетъ свѣжій Русскій народъ. Я убѣжденъ, что сами Русскіе этого не желаютъ, что они слишкомъ много потеряли бы своего на эту побѣду..."

Дѣйствительно не желаютъ, и выраженіе автора о томъ, что на такую побѣду, какъ уничтоженіе цѣлой народности, Русскій народъ потерялъ бы много,-- очень удачно и полно мысли. Такая побѣда, конечно, не доставила бы торжества Русскому народному принципу и обратилась бы во вредъ самой Русской народности. Едвали кто изъ Русскихъ и мечталъ о такой побѣдѣ. Но Поляки сами могутъ похоронить себя подъ развалинами своей, вѣры, богатства и народа, если цивилизація ихъ будетъ по прежнему чужда Славянскихъ началъ, если ихъ вѣра будетъ по прежнему проникнута іезуитствомъ, будетъ разрѣшать ложь, безнравственность, убійство для достиженія политическихъ цѣлей, сама обращаться въ средство для возбужденія политическаго фанатизма, утративъ высокій идеалъ христіанской нравственности, и по прежнему рабствовать Риму; если наконецъ богатство Польской шляхты и магнатовъ не очистится отъ крови и сленъ народныхъ, если не смирится Польское общество и не познаетъ своего многовѣковаго историческаго грѣха предъ своимъ же, предъ Польскимъ крестьянствомъ...

"Противъ нынѣшняго возстанія, продолжаетъ г. Маевскій, нужно мѣръ рѣшительныхъ, радикальныхъ: тогда оставьте въ покоѣ всѣхъ агентовъ "народнаго правительства":-- вы можете обезсилить ихъ разомъ." Какія же это такія мѣры, съ нетерпѣніемъ спрашиваетъ читатель. Авторъ не безъ робости приступаетъ къ изложенію своего плана, опасаясь, что онъ не будетъ понятенъ въ Россіи и "оттолкнетъ неприличіемъ формы и чуждостью языка"; онъ проситъ, и очень убѣдительно, искренняго вниманія, и мы постараемся отнестись къ его мнѣнію съ должнымъ снисхожденіемъ, какъ бы ни казалось оно намъ странно и даже дико. Вотъ его слова: