Дѣйствительно, можно провиниться невѣріемъ въ русскія силы, когда читаешь такія наивныя строки въ русской газетѣ, въ одномъ изъ бргановъ русскаго общественнаго мнѣнія,-- и въ какое время? Когда не прошло и пяти лѣтъ по усмиреніи польскаго мятежа, когда еще далеко далеко не упрочено положеніе бѣлорусскаго крестьянства въ краѣ, благодаря кознямъ польской помѣщичьей шляхты; когда еще непрестанно производится польская агитація на нашей границѣ. Коротка же у насъ память и плохо пронимаютъ насъ уроки исторіи! Но здѣсь оказывается короткою не только память ума, но память русскаго чувства, уже успѣвшаго и позабыть позоръ, безправность и страданія роднаго намъ русскаго населенія подъ четвернымъ гнетомъ Поляковъ -- политическимъ, соціальнымъ, экономическимъ и духовнымъ. Трудно даже понять, какъ могъ рѣшиться публицистъ "Петербургскихъ Вѣдомостей", послѣ многихъ дѣльныхъ замѣтокъ о краѣ, утверждать, въ глаза русскому обществу, что условія управленія внутреннихъ и сѣверозападныхъ губерній тождественны. Такъ, по мнѣнію его, что Калужская губернія, что Виленская -- все равно? Онъ и не сообразилъ, выражая свое требованіе, что населеніе, напримѣръ, Калужской губерніи представляетъ сплошную однородную массу, единство народности, вѣры и политическаго исповѣданія, какъ внутри губерніи, такъ и со всею остальною Русью, тогда какъ въ каждой изъ губерній нашей западной окраины являются предъ нами три народности враждебныя другъ другу, съ различными религіозными и политическими исповѣданіями и идеалами, т. е. русская, польская и еврейская. Этого мало. Въ силу историческихъ событій, о которыхъ говорить здѣсь не мѣсто и которыя не могутъ не бытъ знакомы и г. публицисту, изъ этихъ трехъ народностей, русская народность -- народность громаднаго большинства населенія всего края -- поставлена на низшей ступени соціальной лѣстницы, въ условія самыя невыгодныя для развитія и подчинена игу остальныхъ двухъ народностей. Сила поземельной собственности и просвѣщенія -- въ рукахъ Поляковъ, польскаго или туземнаго происхожденія, которые нѣсколько вѣковъ сряду стремятся къ уничиженію русской народности и къ претворенію ея въ польскую,-- которыхъ политическое исповѣданіе не признаетъ русскихъ правъ на господство,-- которые, въ союзѣ съ римско-католическою мѣстною церковью, если не всѣ, то во множествѣ, не переставали служить извѣстной "польской идеѣ". Сила капитала, торговля и ремесленность -- въ рукахъ Евреевъ, представляющихъ громадную замкнутую корпорацію, задавившую русскій сельскій людъ. Неужели эта картина похожа на картину внутренняго состоянія нашихъ срединныхъ русскихъ губерній? Неужели задача власти одинакова какъ въ Калугѣ, такъ и въ Вильнѣ? Развѣ есть мѣсто въ Калугѣ національному политическому вопросу? Развѣ приходится въ Калугѣ отстаивать русскую народность отъ экономическаго и духовнаго порабощенія народностью, ей враждебною, и развѣ вражда чуждаго національнаго начала съ мѣстною русскою народностью въ Западномъ краѣ не есть вражда съ русскимъ народнымъ и государственнымъ единствомъ? Развѣ эта вражда не есть въ то же время вражда политическая? Развѣ наконецъ не благопріятствуютъ этой враждебной намъ силѣ чужой національности -- всѣ экономическія, матеріальныя и соціальныя условія края? Въ чемъ же существенная современная задача мѣстнаго управленія? Не въ томъ ли, чтобы русская народность была наконецъ выведена изъ плѣна и освобождена отъ всѣхъ стѣсненій, мѣшавшихъ ея развитію; чтобы въ виду этой цѣли произведено было соотвѣтственное измѣненіе всѣхъ тѣхъ экономическихъ и соціальныхъ условій, которыя доставляютъ вредное преобладаніе враждебнымъ русской народности и русскому государству стихіямъ? Хорошъ бы былъ тотъ правитель, который, повѣривъ публицисту "С.-Петербургск. Вѣдомостей", вообразилъ бы, что политическій вопросъ можетъ и въ самомъ дѣлѣ въ настоящее время быть устраненъ изъ существенныхъ элементовъ правительственной задачи въ краѣ!
Не дѣлать различія между внутренними и сѣверозападными губерніями, не признавать исключительности положенія послѣднихъ -- вотъ на чемъ настаиваютъ, даже гнѣвно, "С.-Петербургскія Вѣдомости", въ своихъ руководящихъ статьяхъ. Но газета забываетъ, что до самаго 1863 года этой исключительности вовсе не признавалось, и одна система управленія была и для западныхъ и для внутреннихъ губерній. Что же изъ этого вышло? Какъ воспользовались этимъ Поляки? Не въ этотъ ли періодъ времени край, путемъ совершенно легальнымъ, ополячился такъ, какъ не ополячился онъ въ теченіе всего существованія Рѣчи Посполитой? Не замѣстились ли всѣ должности Поляками, не водворился ли польскій языкъ въ гимназіяхъ, не усугубился ли гнетъ польской шляхты надъ русскимъ крестьянствомъ? Не были ли наконецъ, въ силу законныхъ правильныхъ выборовъ, мѣста мировыхъ посредниковъ заняты исключительно польскими шляхтичами, и не повели ли эти посредники крестьянское дѣло такимъ образомъ, что русскія же власти, ревнуя о соблюденіи порядка и законности, возвращали, русскими штыками, русскихъ возмутившихся крестьянъ въ полное повиновеніе польскому мятежному панству? Публицистъ "С.-Петербургскихъ Вѣдомостей" поступаетъ весьма непослѣдовательно, когда сваливаетъ за всѣ эти прискорбныя явленія вину на оплошность администраціи: она не могла дѣйствовать иначе, при соблюденіи со стороны Поляковъ всѣхъ формальныхъ требованій законности; она сама попалась въ сѣти, которыя разставило ей начало, нынѣ вновь провозглашаемое въ петербургской газетѣ. Только мятежъ Поляковъ снялъ съ нея эти путы и обнаружилъ ту созданную исторіей исключительность въ положеніи края, которая потребовала и продолжаетъ еще требовать мѣръ исключительныхъ. Чего же хочетъ г. публицистъ? Возвращенія къ старому порядку вещей? Въ "Вѣсти" и въ "Новомъ Времени" уже появляются воздыханія о прежнихъ, домуравьевскихъ временахъ администраціи
Предположимъ однако, что для управленія Западнымъ краемъ принята та же система, что и во внутреннихъ губерніяхъ, и укажемъ на нѣкоторыя неизбѣжныя послѣдствія. Въ Россіи нѣтъ, напримѣръ, такого общаго закона, который бы воспрещалъ мѣстному дворянству занять всѣ служебныя должности въ своей губерніи: не было бы поэтому никакого законнаго основанія лишать такого права и польское дворянство. Это бы непремѣнно и случилось, такъ какъ польская шляхта есть главный контингентъ русскаго Чиновничества вообще,-- и весь край наполнился бы снова польскими чиновниками. Можетъ ли желать этого, и именно теперь, нашъ публицистъ? Если же онъ согласится на недопущеніе Поляковъ къ служебнымъ должностямъ въ краѣ, такъ развѣ такое недопущеніе не есть "исключительность положенія?" Далѣе. Г. петербургскій публицистъ требуетъ введенія въ Западный край новаго суда. Мы готовы сочувствовать съ этимъ требованіемъ, но не можемъ не видѣть тѣхъ затрудненій, для преодолѣнія которыхъ пришлось бы дѣлать разныя важныя отступленія отъ судебнаго устава. Основаніемъ новому суду, напримѣръ, служитъ институтъ мировыхъ судей, избираемыхъ хотя и земствомъ, но при такихъ условіяхъ ценза и пр., что мировыми судьями могутъ быть избраны только мѣстные дворяне -- стало-быть Поляки. Согласится ли г. публицистъ ввѣрить споры, тяжбы и участь русскихъ крестьянъ "суду по совѣсти" пановъ-Поляковъ? Можно ли на этотъ вопросъ отвѣтить иначе, какъ отрицательно? Если же мировыхъ судей станутъ назначать отъ короны или подчинятъ ихъ какому-нибудь особенному надзору, то это будетъ уже искаженіемъ коренныхъ началъ судебной реформы и самымъ вопіющимъ свидѣтельствомъ объ исключительности края. Не то же ли самое преобладаніе польскому дворянскому элементу въ краѣ должны будутъ дать и земскія учрежденія, введенія которыхъ такъ усиленно требуютъ теперь и "Вѣсть" и "С. Петерб. Вѣд."? Смѣшно было бы вообразить, что забитые, невѣжественные, не имѣющіе у себя ни великорусской общины, ни привычекъ самоуправленія нашихъ великорусскихъ крестьянъ, мужики-Бѣлоруссіи въ состояніи будутъ уже теперь составить надлежащій противовѣсъ польской стихіи въ земскихъ собраніяхъ. Ужь не назначить ли и гласныхъ отъ короны?
Пусть же г. петербургскій публицистъ обвиняетъ насъ въ недостаткѣ либерализма, гуманности и т. п. Мы не обольщаемся формами и словами, которыя, въ практическомъ примѣненіи къ вашей Западной окраинѣ, означаютъ, въ данную минуту и въ конечномъ результатѣ, не что иное, какъ преобладаніе польской національности, съ одной стороны,-- какъ неволю, рабство русскаго сельскаго населенія, съ другой. Мы не горимъ, какъ петербургскій публицистъ, нетерпѣніемъ -- ввѣрить судьбу бѣлорусскаго бѣднаго люда во власть мѣстной польской стихіи. Мы не ласкаемъ себя надеждою, что въ пять лѣтъ послѣ мятежа успѣло совершиться нравственное перерожденіе польскаго шляхетства, не имѣемъ для этого данныхъ,-- напротивъ думаемъ, что продолжающіяся интриги польскихъ помѣщиковъ противъ русскихъ мировыхъ посредниковъ, ихъ враждебное отношеніе къ настоящему исходу крестьянскаго дѣла, ихъ старанія отдалить и измѣнить этотъ исходъ (см. "Вѣсть", "Вѣсть" и "Вѣсть" и "Новое Время") -- служатъ плохимъ ручательствомъ въ готовности этихъ помѣщиковъ служить интересамъ русской народности. Мы согласны съ публицистомъ "С.-Петербургскихъ Вѣдомостей", что выходъ изъ этой исключительности положенія края въ значительной степени затрудненъ слабымъ развитіемъ русской общественной силы у насъ внутри, близорукостью и малоспособностью нашей администраціи, ненормальностью ея отношенія къ духу жизни, и пр. Но это уже другой вопросъ, о которомъ мы также поговоримъ въ свое время и который нисколько не упраздняетъ вопроса объ исторической исключительности положенія края, обусловливающей до сихъ поръ и печальную необходимость исключительной системы управленія. Не слѣдуетъ также забывать, что исключительность положенія нашихъ западныхъ губерній поддерживается преимущественно самимъ мѣстнымъ польскимъ шляхетствомъ. Къ нему пусть лучше и обратятся съ своими увѣщаніями "С. Петербургскія Вѣдомости".
Да не удивятся читатели, что мы такъ внимательно занялись совѣтомъ петербургской газеты, который, по ихъ мнѣнію можетъ-быть, этого вниманія и не заслуживаетъ. Какъ ни несообразно предложеніе петербургскаго публициста, какъ ни мало вѣроятія, чтобъ оно нашло послѣдователей, но горькій опытъ давно научилъ насъ, что изъ всего несбыточнаго способно у насъ въ Россіи сбываться преимущественно то, что положительно противно ея интересамъ. Въ этомъ отношеніи и невѣроятное -- вѣроятно, и невозможное -- возможно.