"Русь", 1-го ноября 1884 г.
Намъ возвѣщаютъ, и притомъ не безъ угрозы въ тонѣ, наступленіе новой эры въ нашемъ отечествѣ, "новое движеніе въ законодательствѣ", знаменующее "пришествіе правительства" во всей своей силѣ и достоинствѣ, "возвратъ" его послѣ долгаго, свыше-двадцатилѣтняго отсутствія или упраздненія... "Добро пожаловать"! былъ бы нашъ чистосердечный привѣтъ, еслибъ въ самомъ дѣлѣ правительство только отсутствовало и въ этомъ его отсутствіи именно и таилась причина всѣхъ причинъ -- почему Россіи болѣе или менѣе неможется. Но вѣдь никакого революціоннаго упраздненія законнаго правительства на Русской землѣ, послѣ котораго послѣдовало бы нѣчто въ родѣ реставраціи Бурбоновъ, не происходило, но вашъ политическій, созданный исторіей строй въ основѣ своей, слава Богу, не подвергся никакому перевороту,-- да о чемъ же бы жила, стояла, двигалась Россія, еслибъ онъ былъ поколебленъ?! Существо русской верховной власти остается неизмѣненнымъ: та же ея крѣпость и мощь; такъ же глубоко, какъ и прежде, коренится она въ сознаніи и въ совѣсти Русскаго народа; тотъ же несетъ онъ ей даръ любви, преданности, беззавѣтнаго послушанія, какъ и встарь!... Очевидно, въ этихъ рѣчахъ о какомъ то исчезновеніи и предстоящемъ возвращеніи правительства кроется крупное недоразумѣніе. Оно не устраняется и такимъ, болѣе подробнымъ истолкованіемъ, что подъ возвращеніемъ гдѣ-то пропадавшаго правительства разумѣется собственно: "возвращеніе правительства къ своимъ обязанностямъ", которыхъ оно стало-быть въ теченіи 20-ти слишкомъ лѣтъ не исполняло,-- и не исполняло до такой степени, что, по словамъ "Московскихъ Вѣдомостей", дало угнѣздиться злу безначалія и политической безнравственности не только въ обществѣ и въ литературѣ, но и въ судѣ, "и въ правительственныхъ и неправительственныхъ нашихъ учрежденіяхъ, отъ низшихъ до высшихъ включительно". Дѣло идетъ такимъ образомъ о чаемомъ или уже начавшемся возстановленіи правительства "сильнаго и крѣпкаго" -- вмѣсто слабаго и расшатаннаго... Но если признать правду этихъ словъ, какъ же согласить представленіе о расшатанности съ тѣмъ незыблемо-прочнымъ основаніемъ власти въ нашемъ народѣ, о которомъ мы только-что говорили? Откуда же эта слабость правительства, когда силы и крѣпости ему не занимать стать? И точно ли это была слабость: Тяжелую руку правительства (такъ какъ не о благодѣяніяхъ его теперь рѣчь) испытывала на себѣ Русская земля не разъ и въ прошлое царствованіе. Вѣдь верховная власти въ Россіи по истинѣ -- великанъ и исполинъ. Какъ же такъ можетъ статься, что великанъ кажетъ словно бы малорослымъ, котораго даже и шавки не запримѣтишь, а исполинъ -- какъ бы и совсѣмъ маломощнымъ, котораго лѣнивый лишь не обидитъ?... Нѣтъ, не убыло,-- сдается намъ,-- у этого богатыря ни роста ни мощи; а что онъ ее поукротилъ, да принизился, такъ это потому, что недоумѣваетъ... Тяжко недоумѣваетъ! Вѣдь не Богъ вѣсть какая мудрость -- выкликать его да подзадоривать! Встань молъ, выходи, выпрямись во всю высь, развернись силищей во всю ширь, да валяй -- гни, ломи, дави направо и налѣво палицей богатырской! Не за этихъ у богатыря дѣло стало. "Выйти-то я радъ, говоритъ, да куда ступить -- толкомъ не знаю, пути настоящаго не вѣдаю; сила-то при мнѣ, да къ чему приложить ее -- доподлинно не разберу: гнуть, давить и ломать не штука, да именно что? Какъ бы, расходясь, не зашибить чего и добраго, да до смерти!" Вотъ какому его раздумью нужно бы, казалось, придти на помощь...
Но оставимъ метафоры. Страстное слово, призывающее явленіе крѣпкой и сильной власти, такъ настойчиво, еще недавно, вновь раздавшееся въ печати и невидимому нашедшее себѣ сочувственный откликъ въ нѣкоторыхъ, по крайней мѣрѣ, правительственныхъ, если не "упрежденіяхъ" (болѣе или менѣе этимъ словомъ заподозрѣнныхъ), то обителяхъ, безъ сомнѣнія внушено искреннимъ желаніемъ блага,-- а по тому одному уже заслуживаетъ серьезнаго къ себѣ отношенія. Мало того: это требованіе носитъ на себѣ нѣкоторую видимость правды, а во многихъ частныхъ случаяхъ вполнѣ справедливо и по существу. Но дѣло въ томъ, что одними, исключительно внѣшними свойствами "силы" и "крѣпости" не исчерпываются функціи и задачи правительства; что сами по себѣ эти свойства могутъ равно служить и добрымъ, и неразумнымъ цѣлямъ, и ко благу, и ко вреду,-- а потому было бы въ высшей степени опасно только въ нихъ, въ этихъ свойствахъ, искать исцѣленія отъ разъѣдающаго Россію недуга. Здѣсь всякое недоразумѣніе можетъ имѣть пагубныя послѣдствія...
Намъ указываютъ, что "упраздненіе правительства" началось съ начала 60-хъ годовъ, точнѣе сказать: съ начала реформъ Императора Александра II. А такъ какъ предшествовавшіе годы со дня кончины Императора Николая были только вступленіемъ въ новое царствованіе и по духу свеену ни въ какомъ противорѣчія съ реформенною эпохою не состоять, то выводъ изъ указанія одинъ: что прежнее правительство обязанности свои исполняло вполнѣ исправно; что образцовъ "крѣпкаго и сильнаго правительства" служитъ правительство Николаевскихъ временъ и что слѣдовало бы, значитъ, вернуться къ его системѣ. Но не въ этой системѣ, стремившейся упразднить жизнь и духъ великой страны, или, что то же -- взять ихъ въ казну и дрессировать ихъ творчество по полицейскому рецепту и въ мѣру казенной надобности,-- не въ ней ли заключается и корень послѣдующихъ волъ? Всѣмъ намъ, людямъ пожилымъ, памятно знаменитое "тридцатилѣтіе"! Фасадъ его былъ дѣйствительно блестящій, до такой степени, что онъ и теперь, въ поколѣніяхъ позднѣйшихъ, вызываетъ иногда ретроспективное удивленіе. Но не даромъ же было и сказано про Россію тогдашней поры слово умнаго иностранца, что она -- "страна фасадовъ". Въ самомъ дѣлѣ, Россія стояла тогда повидимому на верху могущества и славы; казалось -- "передъ ея державнымъ блескомъ народы молча клонили взоръ"; мы взяли на себя оберъ-полицеймейстерство чуть не въ цѣлой Европѣ, великодушно оплачивая дорого стоющую должность русскими деньгами, силами, интересами и даже кровью; когда же, вопреки нашей полиціи, Австрія очутилась на краю пропасти, мы сочли долгомъ всею своею богатырскою силищей спасти ее и покорить сей чужой монархія возмутившуюся противъ ея владычества относительно-небольшую и малосильную страну,-- такъ-таки и возвѣстивъ міру, съ гордостью нѣсколько простосердечною, что "разумѣйте языцы и покоряйтеся, яко съ нами Богъ"!... Это по части внѣшней политики. Въ самой же Россіи, по части политики внутренней, фасадъ былъ не менѣе пышенъ: снаружи -- припомнимъ -- все чинно, прочно и стройно; порядокъ -- на диво; дисциплина -- на славу; законовъ -- пятнадцатитомная благодать; правительство -- не только "крѣпкое и мощное", но, казалось, проникнутое единствомъ системы и духа во всѣхъ своихъ органахъ, отъ петербургскаго центра до послѣдняго Держиморды въ захолустномъ городишкѣ; правительство грозное, вседержащее, тысячеокое, тысячерукое, вездесущее, о которомъ ужъ никакъ не приходилось сказать, что оно въ отлучкѣ,-- тѣмъ менѣе было нужды возвѣщать подданнымъ впередъ объ его появленіи, призывая громкимъ кликомъ: "вставайте!... правительство-де идетъ, правительство возвращается"!... Чего ужъ тутъ было вставать! Россія и безъ того стояла на вытяжкѣ, "во фрунть", двигаясь словно по стрункѣ) и на неумолчные грозные возгласы команды неумолчно же, испуганно, рапортовала: "все обстоитъ благополучно"... Впрочемъ сама эта Россіи,-- вся, съ Русской землей и народомъ,-- представлялась въ понятіяхъ правительства какою-то обширною "командой" (въ переносномъ значеніи слова), да такъ и называлась,-- командой, которую довести до полной "исправности" или до солдатской выправки, духовной и внѣшней, и составляло его завѣтнѣйшую мечту. Да и мало ли о чемъ тогда мечталось! Мечталось и объ единообразіи архитектуры по всей Имперіи, и объ единообразіи покроя платьевъ и причесокъ, съ укрощеніемъ своеволія модъ, даже и о цензурѣ Священнаго Писанія!... Нельзя ужъ было пожаловаться на противорѣчія! нельзя было обвинять въ распущенности управленіе учебными заведеніями: воспитаніе ограждалось, повидимому, съ желѣзной энергіей, философія -- по боку; верховная власть объявлена была (даже оффиціально) "верховною совѣстью" (sic), т. е. началомъ имѣющимъ упразднить личную, подвижную человѣческую совѣсть... Въ предѣлахъ таковыхъ понятій насаждалось, съ крутымъ усердіемъ, и самое "православіе"...
Но подъ стройною наружною мощью таилась слабость, гнѣздилась гниль. Что, чѣмъ была въ это самое время Россія?
Въ судахъ черна неправдой черной
И игомъ рабства клеймена,
Безбожной лести, лжи тлетворной,
И лѣни мертвой и позорной,
И всякой мерзости полна!...