Прибалтійскій Вопросъ. Внутреннія дѣла Россіи. Статьи изъ "Дня", "Москвы" и "Руси". Введеніе къ украинскимъ ярмаркамъ. 1860-1886.
Москва. Типографія М. Г. Волчанинова (бывшая М. Н. Лаврова и Ко.) 1887
"Москва", 11-го сентября 1868 г.
Заслуга передъ Германіей состоящихъ на русской государственной службѣ уроженцевъ Балтійскаго края,-- провозглашаетъ, обращаясь къ германскому общественному мнѣнію, вице-президентъ лафляндскаго гофгерихта, г. фонъ-Боккъ, заслуга этого "одноплеменнаго Германіи элемента, всесторонне и въ значительной степени проникающаго въ глубину весь громадный русскій государственный организмъ",-- состоитъ въ тонъ, что онъ, этотъ элементъ, "сдерживаетъ, нейтрализуетъ, такъ сказать охлаждаетъ и, хотя непримѣтно, но непрестанно, подливаетъ нѣмецкую воду въ русское вино!... {Livl. Beitr. В. 1. Lief. III S. 295 и 296.}. Нельзя не благодарить г. фонъ-Бокка за такое услужливое свидѣтельство въ пользу истины, уже издавна нами проповѣдуемой, но еще не вполнѣ сознанной ни русскимъ правительствомъ, ни высшимъ, особенно же петербургскимъ, обществомъ. Если бы мы позволили себѣ выразиться съ такою же безцеремонною откровенностью и Образностью, какъ балтійскій высокородный публицистъ, то насъ конечно бы обвинили въ узкой національной зависти, въ клеветѣ, а главное -- "въ возбужденіи вражды одной части населенія противъ другой ",-- обвиненіе вашимъ читателямъ уже знакомое и уже красовавшееся на столбцахъ "Москвы". Но г. фонъ-Бокка никто конечно не заподозритъ въ "руссоманіи" и слова этого представителя вѣрнаго балтійскаго рыцарства, обошедшія теперь всю Германію, какъ слова внезапно смутившія пиръ Балтазара, не могутъ -- думаемъ мы -- не смутить душевнаго банкета нѣкоторой части нашей администраціи, благодушествующей на радостяхъ, что на окраинахъ нашихъ все обстоитъ такъ comme il faut и благополучно и такой вездѣ хорошій, приличный духъ!...
Да, много нѣмецкой влаги, по мѣткому выраженію г. фонъ-Бокка, подлито въ русское вино! Мѣстами оно такъ разбавлено, особенно въ петербургскихъ салонахъ, что обратилось совсѣмъ въ воду. Тамъ въ свою очередь пьянѣютъ уже не отъ своего вина, а какъ говоритъ г. Самаринъ,-- тамъ "русскій человѣкъ высшаго полета пьянѣетъ отъ удовольствія (причемъ безъ оглядки вдается во всякій обманъ), когда Нѣмецъ или Полякъ даетъ ему чувствовать, что онъ Русскій, счастливая случайность между своими -- on accident heureux parai les siens..." Процессъ этого разбавленія русскаго вина нѣмецкою влагою, этой парализаціи національныхъ стремленій русскаго государственнаго организма, прослѣженъ во всей подробности въ книгѣ г. Самарина, по признаніямъ самихъ Нѣмцевъ, раесѣяннимъ въ изданіяхъ г. фонъ-Бокка и Ко, и по русскимъ оффиціальнымъ актамъ -- также своего рода признаніямъ. Ни русская власть, ни русское общество не имѣютъ теперь права жаловаться на недостатокъ предостереженія. Благодаря поступку и труду г. Самарина, передъ нами разоблачена до послѣднихъ нитей вся сѣть балтійской нѣмецкой интриги, и указаны тѣ тонкія путы, которыми незамѣтно опутывалось и продолжаетъ опутываться русское правительство, въ ущербъ своимъ собственнымъ и народнымъ интересамъ... Говоримъ -- "благодаря поступку", потому что вѣнцомъ интриги, одною изъ самыхъ успѣшныхъ побѣдъ, одержанныхъ надъ нами нѣмецкою ловкостью, являются старанія самой русской администраціи -- скрыть отъ себя истину и не допустить обличенія.... Поэтому, прежде чѣмъ знакомить читателей съ главнымъ стратегическимъ планомъ враждебной вамъ рати, раскрываемымъ г. Самаринымъ въ его заграничномъ изданіи, напомнимъ имъ, пользуясь этимъ изданіемъ, тѣ препятствія къ раскрытію этого плана, какія, къ. выгодѣ вѣрнаго балтійскаго рыцарства и ко вреду для Россіи, воздвигались въ самой Россіи русскою администраціей. Самый тотъ фактъ, что раскрытіе этой интриги совершилось при помощи заграничныхъ типографскихъ станковъ, а не русскихъ, служитъ довольно вѣрнымъ мѣриломъ, сколько, къ несчастію, нѣмецкой воды уже подлито въ наше русское вино, и въ какой еще слабой степени выяснено у насъ сознаніе русскихъ народныхъ интересовъ. Конечно, мы шибко идемъ впередъ у себя дома: можетъ-быть, въ настоящую пору, такое разоблаченіе было бы дозволено даже и въ Россіи, но несомнѣнно то, что еще въ началѣ текущаго года оно было невозможно....
Читателя помнятъ, конечно, какъ со введеніемъ въ дѣйствіе положенія о печати 6 апрѣля, московская журналистика вступила въ оживленную полемику съ балтійскими и заграничными нѣмецкими газетами объ отношеніяхъ балтійскихъ губерній къ Россіи, о правахъ русскаго языка, о положеніи Латышей, Зотовъ и русскихъ обывателей края, и т. д. Оказалось,-- говоря словами г. Самарина,-- что "понятія русской прессы по всѣмъ этимъ предметамъ рѣшительно расходились съ балтійскими провинціальными воззрѣніями, какъ извѣстно, господствующими и въ сферахъ нашей администраціи. Повидимому, имѣя ее на сторонѣ, балтійская пресса могла бы и не обращать вниманія на безсильные протесты двухъ-трехъ газетъ, но она отнеслась къ дѣлу иначе. Почуяла ли она, что эта ею такъ называемая старо- русская партія есть все-таки ни болѣе ни менѣе какъ-сама Россія, начинающая сознавать свое политическое совершеннолѣтіе, или по другой причинѣ, только въ жару полемики, тѣснимая запросами своихъ противниковъ", она начала проговариваться и высказывать сокровенныя свои мысли. Но предоставимъ слово самому г. Самарину.
"Такая непростительная неосторожность ставила въ самое неловкое положеніе, не столько рижскую и дерптскую интеллигенцію, сколько ея петербургскихъ патроновъ. Какъ, въ самомъ дѣлѣ, отрекаться за нее отъ приписываемыхъ ей поползновеній и ручаться за политическую ея благонамѣренность, въ виду цѣлаго ряда собственныхъ ея признаній? И вѣдь ничто не помогало. Оттуда, изъ Петербурга, подмигивали, подавали условные сигналы, подсылали надежныхъ людей проповѣдывать сдержанность, и расходившаяся пресса все не одумывалась; или, можетъ-бытъ, она и одумалась, но слишкомъ поздно, когда дѣло зашло такъ далеко, что ей самой стало почти невозможно добровольно отказаться отъ полемики или даже перемѣнить тонъ. Еще годъ или два такой полемики, и чего добраго -- Россіи пожалуй угнала бы всѣ тайны своей балтійской окраины. Пора было придумать противъ этого предупредительныя мѣры, и дѣйствительно придумали. Кто именно?-- трудно рѣшить. Сама ли тамошняя интеллигенція выпросила запрещеніе спорить, или ея покровители прибѣгли къ этому способу, чтобы выручить се и себя изъ щекотливаго положенія -- это еще не выяснено; во всякомъ случаѣ, какъ нельзя болѣе кстати, послѣдовало спасительное для нея распоряженіе, извѣстное всѣмъ читателямъ, чтобы нѣмецкія балтійскія газеты прекратили національную борьбу съ газетами старорусской партіи. Такимъ образомъ, положенъ былъ конецъ неосторожнымъ откровенностямъ, дана была возможность балтійской прессѣ раскланяться съ своими противниками и сойдти съ поприща состязанія почти съ тріумфомъ, по крайней мѣрѣ, не подвергшись ни малѣйшему порицанію; поданъ былъ вполнѣ основательный поводъ сочувствующей ей заграничной прессѣ протрубить на всѣ лады, что разбитая старорусская партія, въ сознаніи своей немощи, натравила на свою соперницу литературную полицію"...
Читатели "Москвы" помнитъ, можетъ-быть, ту телеграмму, отправленную изъ Риги во всѣ нѣмецкія заграничныя газеты, которая возвѣщала Европѣ такое "запрещеніе нѣмецкой остзейской прессѣ вести національную борьбу съ газетами старорусской партіи". Эта телеграмма была тогда же переведена нами изъ газеты "Wanderer" и помѣщена въ 159 No "Москвы", 21 октября 1867 года. Русскій текстъ оффицьально обнародованъ не былъ. Тогда же, въ передовой статьѣ по поводу сего неожиданнаго маневра, мы выразили мнѣніе, что результатомъ запрещенія будетъ перенесеніе балтійскими публицистами спора на болѣе широкую и видную арену -- германскую или даже европейскую, -- что представляло для нихъ, конечно, не малую выгоду. Открывалась возможность: возбуждать въ свою пользу противъ Россіи общественное мнѣніе Германіи, при условіи полной личной безопасности и при молчаніи русскихъ газетъ. Если бы же русскія газеты не умолкли, то ихъ удобно было бы выставить на позоръ всему свѣту, провозгласивъ, что онѣ бьютъ лежачаго, т. е. несчастныхъ Нѣмцевъ балтійскихъ, якобы лишенныхъ права защиты у себя дома! къ тому же, продолжая полемику, хотя бы только съ иностранными органами печати, русская пресса легко могла подвергнуться обвиненію въ "возбужденіи одной національности противъ другой", а практическое значеніе этого обвиненія извѣстно. Дѣйствительно, появленіе корреспонденцій въ нѣмецкихъ газетахъ изъ прибалтійскихъ губерній сдѣлалось почти непрерывнымъ. Разумѣется, самыя рѣзкія изъ нихъ были не допускаемы до русской публики заботливою цензурой. Съ тою же цѣлью -- не раздражать русскаго національнаго чувства противъ балтійскихъ Нѣмцевъ, запрещены были въ Россіи и изданія балтійскихъ публицистовъ въ Берлинѣ, въ томъ числѣ и знаменитые "Лифляндскіе вклады" г. фонъ-Бокка. Но приведемъ замѣчаніе объ этомъ г. Самарина.
"Забота конечно похвальная,-- говоритъ онъ -- и увѣнчавшаяся полнымъ успѣхомъ. Пасквиль г. Фонъ-Вокка, въ которомъ, удачнымъ подборомъ свидѣтельствъ и документовъ, придано было нѣкоторое правдоподобіе самой безстыдной клеветѣ, остался безъ обличенія, на которое онъ, такъ сказать, напрашивался и которое было бы легко. Національное чувство избавилось отъ раздраженія вреднаго для здоровья, а тѣмъ временемъ, за границею, нѣмецкое національное чувство быстро накаливается я раздражается противъ Россіи точь въ точь какъ во Франціи передъ польскимъ мятежемъ и во время мятежа".
Упомянемъ кстати, что, въ предпослѣднемъ своемъ выпускѣ, издатель "Лифляндскихъ вкладовъ", заявляя, что русская журналистика отвѣтила молчаніемъ на его нападенія, объясняетъ это слѣдующимъ образомъ: "опытъ доказалъ еще разъ, что Русскій начинаетъ грубить, когда съ нимъ обращаются учтиво, но что стоитъ лишь ему самому нагрубить, чтобъ заставятъ его замолчать" (Livl. Beltr. В. II. Lief. Il S, 57).