Мы распространяемъ на крестьянъ благо писаннаго закона въ ту самую минуту, когда сознали его, во многихъ отношеніяхъ, устарѣлость и непригодность для насъ самихъ. Въ настоящее время, какъ извѣстно, правительство распорядилось составленіемъ новаго гражданскаго уложенія, чѣмъ и занимается особая Коммиссія, при частномъ содѣйствіи ученыхъ юридическихъ обществъ. Самый существенный, безъ сомнѣнія, вопросъ, который впрочемъ Коммиссіей кажется еще не рѣшенъ,-- это вопросъ объ объемѣ или пространствѣ дѣйствій новаго уложенія. Если вѣрить слухамъ, нѣкоторые члены держатся такого воззрѣнія, что новый гражданскій кодексъ долженъ быть составленъ "на основаніи послѣдняго слова науки и историческаго опыта Европейскихъ странъ", и распространяться на всѣхъ россійскихъ гражданъ безъ исключенія; изъятіе же для крестьянъ относительно порядка наслѣдованія, формы землевладѣнія и нѣкоторыхъ юридическихъ обычаевъ можетъ быть допущено лишь въ самомъ тѣсномъ объемѣ и лишь какъ необходимое и временное зло -- въ надеждѣ, что начало личной собственности, какъ принадлежность высшей культуры, непремѣнно мало-по-малу препобѣдитъ начало общиннаго землевладѣнія, а обычай самъ собою, постепенно, уступитъ мѣсто писанному закону, какъ необходимой принадлежности быта болѣе цивилизованнаго. Демаркаціонную же временную линію между сферой дѣйствія писаннаго закона и сферой обычая предполагалось бы, въ такомъ случаѣ, опредѣлить цифрою суммы гражданскаго иска или иной сдѣлки, не свыше 500 рублей. Что ниже -- пусть, такъ и быть, вѣдается обычаемъ: что выше -- то поступаетъ въ вѣдомство "цивилизаціи", т. е. сочиняемаго учеными юристами уложенія. Самому же этому уложенію главнымъ образомъ долженъ служить Code Napoléon съ новѣйшими усовершенствованіями. Не знаемъ, какою степенью сочувствія пользуются такія предположенія въ средѣ Комммссіи, но кажется большинству ея членовъ и на мысль не вспадаетъ, что въ нашемъ народномъ обычаѣ кроются такія новыя, своебразныя юридическія начала, которымъ, можетъ-быть, суждено въ будущемъ получить высшее и могущественное развитіе и раздвинуть горизонтъ современнаго юридическаго міровоззрѣнія: хоть бы начало, которое было бы совсѣмъ ошибочно подводить подъ иностранное понятіе ассоціаціи! Правда, сенаторъ Пахманъ въ прошломъ году въ Петербургѣ, въ засѣданіи Юридическаго общества, публично доказывалъ необходимость принимать въ соображеніе, при составленіи гражданскаго кодекса, національные элементы права, но принята ли эта точка зрѣнія Коммиссіей и если принята, то какое получитъ законодательное выраженіе -- намъ неизвѣстно.
Недавно, въ засѣданіи того же общества, раздался снова голосъ въ защиту русскихъ народныхъ обычаевъ или за ихъ право на существованіе: докторъ правъ, г-жа Евреинова прочла пространный рефератъ, въ которомъ попыталась систематизировать главные элементы русскаго обычнаго права на основаніи разныхъ сборниковъ и описаній. Но право народныхъ обычаевъ на существованіе признается почтеннымъ докторомъ условно. Смыслъ обоихъ тезисовъ или положеній ея реферата тотъ, что въ новое гражданское уложеніе "должны быть приняты въ руководство, между прочими, и обслѣдованныя уже въ настоящее время начала обычнаго права, существующаго у русскихъ крестьянъ", а потомъ эти начала, черезъ уложеніе, прогнанныя такъ-сказать черезъ реторту науки и философское сознаніе, въ облагороженномъ я очищенномъ видѣ, имѣютъ быть, въ законодательной формулѣ, "распространены и на крестьянъ",-- т. е. имъ вновь октроированы или пожалованы... При всемъ сочувствіи къ труду г-жи Евреиновой, мы не можемъ согласиться съ ея положеніями, вопервыхъ потому, что "русское обычное право" обслѣдовано очень маю, и что въ дѣлѣ народныхъ мѣстныхъ обычаевъ ничего нѣтъ опаснѣе обо, благодаря чему иной мѣстности можетъ быть приписанъ, а потому и навязанъ, обычай сосѣдній, ей совершенно чуждый (примѣръ такого слишкомъ широкаго обобщенія видимъ мы и въ самомъ рефератѣ). Вовторыхъ, обычай -- дѣло живое, связанное не одними внѣшними, правовыми, но и тончайшими нравственными нитями съ міровоззрѣніемъ и нравственнымъ развитіемъ народа; если этотъ обычай записать и возвести въ обязательный законъ, то рискуешь его кристаллизировать и утвердить -- можетъ-быть наканунѣ его естественной смерти, и во всякомъ случаѣ сковать его живую растяжимость и внутреннюю свободу видоизм ѣ неній. Втретьихъ, всего менѣе можно бы ввѣрить коренныя начала народнаго быта, посредствомъ западно-европейскихъ ученыхъ (каковы всѣ наши юристы), сквозь реторту отвлеченной юридической науки, исходящей исключительно изъ началъ римскаго права. Сама эта наука должна напередъ совершенно пересоздаться, что вѣроятно со временемъ и произойдетъ, но этотъ процессъ очень дологъ и едва начинается. Допустить теперь ученое хозяйничанье въ дѣлѣ творчества народной исторической жизни, дозволить распяливать юридическими формулами живой народный обычай,-- это значило бы лишить его нравственной силы и внести въ народный бытъ тучу противорѣчій!... Рефератъ г-жи Биреиновой оканчивается словами, что если "эти начала обычнаго права, выработанныя самой русской жизнью, найдутъ для насъ несвоевременными (?), то пусть лучше предоставятъ "міру вѣдать его мірскія дѣла!" Это рѣшеніе самое разумное; оно именно и есть на потребу,-- ничего другаго мы и не желаемъ.
Но для того, чтобы міръ могъ "свободно и безпрепятственно вѣдать свои дѣла", необходимо признать это право закономъ, необходимо опознать ту межу, которою сфера обычая соприкасается со сферою писаннаго права, и не переступая за межу, не стѣсняя свободы обычая никакой регламентаціей, опредѣлить съ точностью порубежныя отношенія обѣихъ сферъ, бытовой и государственной, обычая и формальнаго закона. Такое опредѣленіе, разумѣется, возможно только при знакомствѣ съ извѣстными, выдающимися обычаями, что въ значительной степени можетъ быть облегчено указаніями практики судовъ, крестьянскихъ учрежденій и земствъ.
Мы не станемъ распространяться ни о нравственномъ, ни о философскомъ значеніи началъ "русскаго коллективизма". Это предметъ долгихъ споровъ. Мы приглашаемъ правительство стать на утилитарную и консервативную точку зрѣнія (отвергаемую вышеупомянутымъ рефератомъ) и спросить самого себя: желательно ли для правительства и для Россіи насильственное и искусственное разложеніе того народнаго строя, которымъ продержалась и держится Россія уже тысячу лѣтъ, о которомъ живетъ и соблюдается цѣлыхъ 80% русскаго населенія? Мы разумѣемъ здѣсь общинную форму землевладѣнія и труда (артель), съ ея развѣтвленіями,-- и все общественное, мірское или громадское крестьянское устройство, съ его дисциплинирующею, воспитательною, обуздывающею личность, нравственною силою. Если же такое насильственное разложеніе не желательно, то не слѣдуетъ ли рѣшительно отказаться отъ всякаго проведенія въ крестьянскую среду принципа всесословности, а позаботиться пуще всего объ устройствѣ правильнаго modus vivendi, гармоническаго сожительства: начала о съ народнымъ, на обычаѣ основаннымъ строемъ, и начала личнаго, съ его личнымъ землевладѣніемъ и формальнымъ гражданскимъ правомъ? Разъ такое воззрѣніе восторжествуетъ въ понятіяхъ нашихъ государственныхъ людей, разграниченіе обѣихъ бытовыхъ и юридическихъ сферъ будетъ незатруднительно, и положится конецъ вредному вторженію въ жизнь народа законодательства, народу чуждаго и не для него писаннаго, а вмѣстѣ и тому разложенію народнаго быта, которое также мало похоже на прогрессъ цивилизаціи, какъ мало куцый пиджакъ съ рубашкой поверхъ сапоговъ на развратномъ фабричномъ рабочемъ можетъ быть признанъ за доказательство высшей культуры.