"Русъ", 9-го мая 1881 г.
Высочайшій манифестъ 29 апрѣля,-- это первое слово новаго Царя къ народу, первое Его съ нимъ общеніе,-- безъ. сомнѣнія разсѣетъ тѣ ложные толки, мудрованія и недоумѣнія, которыми тяготилась Россія, потрясенная въ своемъ земскомъ мирѣ событіемъ 1 марта. Она вздохнетъ свободно, узнавъ, что историческія основы ея бытія пребываютъ незыблемы, что новый Царь, обѣщая стать бодро на дѣло правленія и хранить неприкосновенною наслѣдованную имъ самодержавную власть, въ то же время торжественно свидѣтельствуетъ, что въ неразрывномъ союзѣ этой власти съ Русской землею заключается именно та сила, которою Россія препобѣждала искони всякія смуты и бѣдствія. Съ бодростью и упованіемъ можемъ и мы теперь снова приняться за подвигъ нашей общественной жизни... Но жизнь въ своей ежедневности опредѣляется не одними общими, хотя бы и существенными чертами, а слагается изъ частныхъ задачъ,-- заботъ и трудовъ; государственная дѣятельность независимо ютъ главнаго, всенародно признаннаго направленія, выражается въ "совокупности отдѣльныхъ, дробныхъ распоряженій и мѣръ, практически важныхъ для блага народнаго. Отрадно заявить, что относительно новой правительственной дѣятельности тѣ отрывочныя неполныя извѣстія, которыя доведены до общаго свѣдѣнія нашею ежедневною печатью, всѣ -утѣшительнаго свойства, и обществу остается только жалѣть, что оно узнаетъ объ нихъ пока только изъ смутнаго газетнаго источника. Они касаются разныхъ законодательныхъ и распорядительныхъ мѣръ, направленныхъ къ подъему крестьянскаго благосостоянія. Мы не можемъ не выразить мнѣнія, что всѣ эти мѣры только бы выиграли въ практической примѣнимости, еслибы были предварительно разработаны въ печати или же хоть отчасти людьми мѣстнаго опыта, ближе, "о самому своему положенію, знакомыми съ нашимъ селомъ я вообще съ русскимъ крестьянскимъ бытомъ. Мы, конечно, рады всякому облегченію податной тягости, въ какомъ бы видѣ оно ни проявилось, но съ своей стороны отдаемъ предпочтеніе проекту Д. Ѳ. Самарина, изложенному имъ въ 20, 21, 2 И, 24 и 25 NoNo нашей газеты.
Не мало интересовалось общество и слухами, проникшими въ газеты, о нѣкоторыхъ новыхъ порядкахъ въ сношеніяхъ министровъ съ верховною властью, будто бы предполагаемыхъ, съ цѣлью придать высшему управленію болѣе единства и однородности. Газеты извѣстнаго пошиба, суевѣры "европейскихъ либеральныхъ формъ, уже заговорили было о е кабинетѣ и первомъ министрѣ", даже назначали лицо, призванное занять эту должность. Ихъ постигло, однако, полное разочарованіе. Не лишена интереса и. полемика, возникшая по этому поводу. "Петербургскія Вѣдомости", не обинуясь и рѣзко заявили, конечно справедливо, что при самодержавномъ правленіи немыслимъ "первый министръ", такъ какъ источникъ власти и всякаго направленія во внутренней и внѣшней политикѣ государства -- самъ Государь. На это "Порядокъ" замѣчаетъ, что "Петербургскія Вѣдомости" по своему правы, такъ какъ у насъ учрежденіе перваго министра было бы въ сущности "визиратствомъ". "Но, прибавляетъ "Порядокъ", "и въ этомъ отношеніи намъ остается тотъ же выборъ, какъ и всему человѣчеству, т. е. отдавать предпочтеніе или Востоку или Западу, невѣжеству или образованности,-- чего "только одно притязаніе изобрѣсти какую-то самобытность " не дозволяетъ многимъ сообразить". Т. е. другими словами -- или турецкіе, а пожалуй и персидскіе или афганистанскіе порядки, или же европейскія учрежденія извѣстнаго шаблона: середины для Россіи, какъ и никакой самобытности для великаго Русскаго народа, имѣющаго тысячелѣтнюю своеобразную исторію, "Порядокъ" и не признаетъ.
Но мы вѣримъ, что Россія удержится на пути самобытнаго развитія. Дай Богъ, чтобъ именно настоящему царствованію удалось возвратить ей свободу -- стать и быть самою собою,-- эту столь долго, столь давно угнетаемую свободу; совершить своего рода эмансипацію истиннаго русскаго самосознанія отъ искажавшихъ его ложныхъ воззрѣній и всякихъ иноземныхъ рефлекторовъ, и дать возможность историческому народному зиждительному духу окрылиться, про явиться въ силѣ и дѣйствіи.
Возвратимся однако къ вопросу объ "единствѣ въ высшемъ управленіи". Безъ малѣйшаго сомнѣнія единство необходимо,-- странно и толковать объ этомъ; но примѣры прошлыхъ лѣтъ доказываютъ, что этого единства было мало, что каждое министерство представляло изъ себя какое-то status in statu, дѣйствуя независимо отъ другихъ, совершенно безотвѣтственно и прикрываясь непререкаемымъ авторитетомъ царскаго имени. Любопытно, что отсутствіе этого единства было предсказано при самомъ учрежденіи министерствъ, какъ это видно изъ замѣчательнаго письма графа С. Р. Воронцова къ Кочубею, въ 1803 г., помѣщеннаго въ послѣдней книжкѣ "Русскаго Архива". Жаркій сторонникъ учрежденій Петровыхъ, Коллегій и Сената, Воронцовъ рѣзко возстаетъ на вновь созданный, по его выраженію, "министерскій деспотизмъ", пытающійся уклониться отъ всякаго контроля, тогда какъ Петръ, по объясненію Воронцова, именно позаботился о контролѣ. Контроль заключался въ томъ, что Коллегіи, изъ коихъ впослѣдствіи образованы министерства, были подчинены Сенату; отчеты въ своемъ управленіи представляли Сенату же; высочайшіе указы всѣ шли чрезъ Сенатъ, имѣвшій даже право, до обнародованія, дѣлать о нихъ Государю представленія, и Сенатъ же, просмотрѣвъ отчеты Коллегій, доводилъ до свѣдѣнія Государя "о томъ, какъ управляются Его подданные". Иначе, говоритъ Воронцовъ, е Государь останется въ невѣдѣніи о томъ, какъ управляются подданные, ибо будетъ получать свѣдѣнія только отъ министровъ, т. е. отъ тѣхъ лицъ, которыя будутъ въ одно время и судьями, и подсудимыми. Ему не останется даже способа узнать, хорошій ли Онъ сдѣлалъ выборъ". Если указъ, пишетъ далѣе прямодушный дипломатъ, обнародуется помимо Сената, "однимъ изъ министровъ, то можетъ случиться, что онъ состоялся вслѣдствіе одного только личнаго и безъ свидѣтелей доклада, когда Государь могъ быть чѣмъ-нибудь развлеченъ и не расположенъ обсудить доводы за и противъ предложеннаго къ подписанію указа". На слова Кочубея, что важные случаи будутъ (отъ министровъ) вноситься въ Комитетъ или Его Величеству", графъ Воронцовъ возражаетъ, что "это "или" уничтожаетъ самый Комитетъ". Не раздѣляя пристрастія гр. Воронцова къ Коллегіямъ и Сенату, нисколько, къ сожалѣнію, не оправданнаго исторіей этихъ учрежденій (впрочемъ умно задуманныхъ,-- особенно учрежденіе Сената, какъ административнаго судилища), мы не можемъ однако не признать за этимъ государственнымъ человѣкомъ замѣчательной проницательности. Доказательствомъ этому служитъ отчасти и самый вопросъ объ устраненіи неудобства единоличныхъ министерскихъ докладовъ, возбужденный теперь, 78 лѣтъ спустя послѣ предсказаній Воронцова! Если вѣрить нѣкоторымъ газетамъ, предполагается будто-бы "поставить правиломъ, чтобы доклады министровъ сколько-нибудь важнаго значенія представлялись на высочайшее утвержденіе не иначе, какъ по обсужденіи ихъ въ Совѣтѣ министровъ". Конечно, такая мѣра представляетъ значительное ручательство въ большемъ единообразіи правительственной системы.
Отклоняя отъ себя разсмотрѣніе технической стороны дѣла, особенно въ виду неопредѣленности сообщаемыхъ извѣстій, мы позволимъ себѣ указать вкратцѣ только на тѣ принципіальные, такъ сказать, недостатки, которые по нашему мнѣнію лежатъ въ самомъ основаніи нашего административнаго строя.
Этотъ административный строй -- продуктъ Петровской реформы, видоизмѣненной административными нововведеніями Кочубея и Сперанскаго; печальный результатъ сочетанія, на русской національной исторической почвѣ, грубаго, топорной работы, подобія нѣмецкихъ, шведскихъ, голландскихъ порядковъ съ порядками французской бюрократической централизаціи, доведенными во Франціи до такой художественной стройности Наполеономъ I и искаженными у насъ подъ воздѣйствіемъ нашихъ мѣстныхъ условій. Старый земскій типъ русскаго государства былъ при Петрѣ смятъ, скомканъ, и замѣненъ такъ-называемымъ типомъ полицейскаго государства, господствовавшимъ тогда почти во всей континентальной Западной Европѣ. Собственно говоря, этотъ "полицейскій принципъ" отождествился у насъ съ принципомъ Опричнины, введенной, ради пробы, на восемь лѣтъ Иваномъ IV и указанной имъ потомству, какъ "учиненный готовый образецъ". Что такое Опричнина, какъ начало? Это власть, сознавшая себя и поставившая себя, внѣ земли, освободившаяся отъ всякаго на нее тяготѣнія земской стихіи, власть существующая какъ бы для себя и для своихъ цѣлей. Разумѣется, Петръ имѣлъ въ жизни одну единственную цѣль -- благо Россіи, но онъ понималъ его по своему. Это былъ самый смѣлый, самый отчаянный идеалистъ, какого только видалъ міръ, идеалистъ съ непреклонною, необузданною волею, да еще надѣленный притомъ отъ судьбы реальною властью въ объемѣ, соотвѣтствовавшемъ его исполинскому идеализму. Такого деспота не знавала вселенная ни прежде, ни послѣ. Ради успѣха своей "исторической миссіи", ради осуществленія своихъ идеаловъ, онъ долженъ былъ сломить всякое противодѣйствіе земской жизни, всякое проявленіе какой-либо самобытности, своеобразности, все обратить въ покорный, безотвѣтный матеріалъ, пригодный для лѣпки излюбленной имъ формы европейскаго государства. Но государство, какъ хорошо понималъ Петръ, образуется не одними законами и учрежденіями, но и нравами: онъ не остановился и предъ этой задачей и рѣшился, силою внѣшней, принудительной власти, пересоздать и нравы. Онъ проникъ, съ своею полиціею, во всѣ изгибы общественнаго бытія, гдѣ только укрывалась самостоятельность духа, ничего не оставилъ въ покоѣ, все регламентировалъ, все взялъ въ казну, все подчинилъ командѣ -- и нравы, и. обычай, и совѣсть, и прическу, и церковь, и одежду и грамоту, и языкъ,-- законодатель, портной, академикъ, цирульникъ, церковный реформаторъ, кузнецъ, полководецъ, учитель "комплиментовъ" и танцовъ, заводчикъ флота, ассамблей, покоритель Шведовъ, завоеватель, градостроитель и устроитель шутовскихъ маскерадовъ въ Кремлевскомъ Успенскомъ Соборѣ. Но дѣло не въ томъ, что великій идеалистъ-преобразователь увлекъ въ путь преобразованій свою страну, а въ томъ, что весь государственный строй былъ переиначенъ, что дѣйствіе свободной земской стихіи было заглушено въ конецъ, что совершенъ глубокій, доселѣ пребывающій разрывъ между народными массами и новосозданнымъ при Петрѣ обществомъ. Страна перестала жить о себѣ, по выраженію древнихъ грамотъ, а только о начальствѣ. Общество явилось взнузданнымъ, затянутымъ въ мундиръ, причесаннымъ, выбритымъ, одѣтымъ по указу, расписаннымъ по рангамъ, дѣйствующимъ лишь по командѣ,-- руки по швамъ. Для того, чтобы этого автомата приводить въ дѣйствіе, потребовалась цѣлая армія, многочисленнѣйшая армія чиновниковъ, поставленная въ "супротивное" отношеніе къ жизни, если не прямо враждебное,-- армія опекуновъ: вездѣ, повсюду, кругомъ, сверху до низу, только начальства, да власти,-- тучи властей и начальства Никогда ни одно правительство въ мірѣ, какъ Русское со временъ Петра, не взваливало на себя такой огромной обузы, такой громадной опеки, не расширяло такъ безпредѣльно круга своей дѣятельности, да и не было такъ неугомонно дѣятельно: иначе и быть не могло, когда приходилось исполнять должность самой жизни, и постоянно, на каждомъ шагу, чинить, поправлять и переиначивать плохо дѣйствующій механизмъ. А онъ дѣйствовалъ плохо, хоть и не переставалъ дѣйствовать. Насилованіе жизни не могло удаться даже такому лютому идеалисту, каковъ былъ геніальнѣйшій изъ людей, Петръ: дисгармоніей, разладомъ, скудостью жизненнаго творчества и самодѣятельности страждетъ Россія и до сихъ поръ. Наименѣе "казенный человѣкъ" по своей личной природѣ, Петръ породилъ ту казенщину, которая глушила, глушитъ отчасти и до сихъ поръ все живое, и которая достигла своего апогея въ царствованіе Императора Николая. При всѣхъ высокихъ царственныхъ качествахъ этого государя, дошло при немъ до того, что въ печатной инструкція военно-учебнымъ заведеніямъ сказано нѣчто странное для христіанскаго общества, именно, что "государь для подданнаго есть верховная совѣсть", чѣмъ какъ бы упразднялась личная совѣсть; нѣкоторые государственные люди были одержимы вожделѣніемъ подвергнуть цензурѣ само Евангеліе и пустить его въ народное обращеніе въ очищенномъ казною видѣ; бродила даже (признаваемая, впрочемъ, несбыточною) мечта объ установленіи казенныхъ, властію одобряемыхъ модъ....
Мы не станемъ здѣсь говорить объ исторической необходимости, которой Петръ послужилъ орудіемъ, ни о положительныхъ, свѣтлыхъ сторонахъ его дѣла, о насажденіи просвѣщенія, о возбужденіи работы самосознанія, и т. д., и т. д.
Мы желаемъ намѣтить здѣсь въ главныхъ чертахъ только тотъ особый характеръ, который напечатлѣлъ онъ правительству, въ его отношеніяхъ къ жизни, и который, хотя бы значительно видоизмѣненный, еще продолжаетъ держаться въ пріемахъ, привычкахъ, преданіяхъ, отчасти даже безсознательно, и понынѣ.
Взбудораженная, перековерканная, взбаломученная Петромъ, Россія пришла послѣ него, при его преемникахъ, въ истинно хаотическое состояніе, изъ котораго нѣсколько вывела ее Екатерина II, упорядочивъ и облагообразивъ хаосъ, умѣрявъ жестокость правительственной опеки, но за то водворивъ въ Россіи: начало сословное въ смыслѣ иностранномъ, одновременно съ нѣкоторой децентрализаціей. Эта децентрализація, однакожъ, при народномъ безправіи и на подкладкѣ крѣпостнаго права, послужила къ развитію не самоуправленія, а мѣстнаго самоуправства, въ странѣ къ тому же совершенно безгласной. Наступаетъ царствованіе Александра I, и съ нимъ учрежденіе министерствъ по образу и подобію Франціи. Въ лицѣ Императора, называвшаго себя "начальникомъ благородной націи" и одушевленнаго самыми благими намѣреніями, въ лицѣ слугъ его Кочубея и Сперанскаго, подобострастныхъ поклонниковъ французской администраціи, при содѣйствіи заведеннаго Петромъ общества (въ это время совсѣмъ почти объевропеившагося и ставшаго чуждымъ родной землѣ, удачно и безболѣзненно вытравившаго въ себѣ смыслъ и разумѣніе народнаго духа), началась для Россіи эра новыхъ экспериментовъ, предпринятыхъ властію. Ей былъ заданъ новый, сильный пріемъ казенщины, хотя и въ поволоченныхъ пилюляхъ; наложена на нее новая усиленная опека, хотя и въ болѣе щегольской формѣ. Вся Россія расписана была по министерствамъ, изъ которыхъ каждое, имѣя, въ особѣ министра, макушку въ Петербургѣ, корнями упиралось чуть не въ самую подночву Русской земли. Всякое явленіе, всякое отправленіе общественной жизни должно было пріурочиться для порядка къ какому-либо вѣдомству,-- все жило и существовало центростремительно, а центръ этотъ былъ зданіе у Чернышева моста или иное какое-либо министерское помѣщеніе тамъ на берегахъ Невы, въ прежней Ингерманландіи. Это было воцареніе самовластнаго бюрократизма или, точнѣе, бюрократическаго самовластія. Всякое министерство уподобилось чему-то въ родѣ государства въ государствѣ: каждое управляло, подтягивало, вѣдало, опекало, писало, выпускало чуть не до ста тысячъ исходящихъ NoNo въ годъ, одержимое ревностною административною дѣятельностью: ибо въ этой "дѣятельности", хотя бы и безсодержательной и безплодной, заключался смыслъ, rason d'etre его бытія и призванія. Стройно и строго водворилась самая удушливая административная централизація, несравненно удушливѣе даже французской, потому что стремилась не только взять въ опеку и направить, но еще и замѣнить собой функціи мѣстной жизни. Число чиновниковъ удвоилось; администрація, освобожденная отъ тормозящаго коллегіальнаго дѣлопроизводства и всякаго коллегіальнаго контроля, легко двигалась на оси личной бюрократической власти.