(письмо к чиновнику)

С тех пор как возникло целое систематическое направление мыслей в пользу возрождения русской народности, не было, может быть, более блистательной и более благоприятной для него минуты. И в то же время никогда не было мне так грустно, как теперь; никогда не чувствовалось мне в такой степени наше безличие!

Происходит ли это от глубоко внедрившегося в меня скептицизма или оттого, что я плохой теоретик и, подобно всякому близорукому, слишком близко уставляю глаза свои в современную жизнь; как бы то ни было, но в душе моей возникает целый рой сомнений, недоумений и вопросов, которые мне хочется высказать Вам, как чиновнику "Quel est le cote pratique de la question?" -- спросила недавно, говоря о нашем направлении, одна петербургская графиня одну нам знакомую даму. Дама поспешила выйти из затруднительного положения, указав ей на эмансипацию крестьян, и графиня удовлетворилась. Но ведь только графиня; для всех прочих же вопрос остается нерешенным. Люди, не смеющие явно отказать этому направлению в сочувствии, прикрываются щитом практичности и встревоженные сначала: "О да, еще мы беспечно можем жить прежним образом жизни, начала прекрасны, да не-удобоприменимы, по крайней мере теперь, разве при внуках?" -- А ближние их внуки уже теперь все старше меня! Все пропитывается тем же гнилым воздухом, от зловредного действия которого не избавиться потом никаким искусственным лечением.

В самом деле, нашли ли Вы ответ для предложенного вопроса? Не знаю, мерещится ли мне или оно действительно, мне кажется, что вопрос этот теперь повсюду, мне кажется порою, что самое здание Министерства дразнит меня тем же вопросом и как будто говорит: "Действуйте, господа, и скажите, как, где и откуда начнете вы?" -- думаю я, и что, если бы Государь сказал нам: "Ну, господа, вот вам и вожжи в руки, действуйте!" -- мы бы стали в тупик, за исключением, может быть, брата моего, Константина.

Брат Константин, который первый так смело и явно двинул вперед это направление, которое хранит его во всей строгой и отвлеченной чистоте, вопреки текущей современной жизни, и ни разу не уступал ей, брат мой, быть может, и не затруднился бы ответом. Он желал бы увидать вновь Боярскую Думу и прочее. Он предложил бы такие меры, для которых, по моему мнению, действительность еще не наступила.

Но и вращаясь в среде самой жизни, я не ношу в душе своей трудной веры Константина, хотя и не могу предложить сам разрешения. Обратимся к служебной деятельности, тогда Вы легче уразумеете все мои сомнения!

Служебная деятельность в России лишена всякой жизненной почвы. Она есть высшее выражение формализма. К какой стороне жизни ни прикоснись, все формулирует она и, следовательно, все мертвит, ибо все живое боится формы и убегает. Оттого-то столько неискренности, столько холода в хлопотливом величии всей государственной машины. Это стремление к формулированию есть необходимое условие жизни всякой правительственной администрации уже по самому существу ее. В этом все ее значение! Как бы ни приурочивали формулу к живому быту, она никогда не будет иметь нужную для него эластичность, которая бы вместе с жизнью растягивалась, сокращалась, видоизменялась. Как скоро же этого нет, то, повторяю, она сделается мертвою и тягостною формою. Я сказал, что это общий характер отношений всякой администрации к жизни; у нас же в России к этому присоединяются и другие обстоятельства. Мы совершенно оторваны от живой жизни и народа. Мы утратили сокровище народного инстинкта и, как бы ни старались восполнить этот недостаток изучением, все же мы будем лишены творчества, которое дается только цельностью жизни. Мы будем всегда в положении иностранца, изучающего русский язык. Он может знать, по-видимому, очень хорошо, но всегда будет говорить и писать слишком правильно. Никогда не быть ему своим хозяином в языке, хозяином, который что бы ни делал в своем доме, всегда, так сказать, в своем праве. Посредством разных изучений мы наконец открыли в жизни народа некоторые начала, ухватившись за них, и хотим сделать их целью нашей практической деятельности. Но начала эти тогда хороши, когда, так сказать, не сознаны и не сформулированы. Да и способны ли они формулироваться?

Возьмем, например, хоть принцип единогласия. Он существует в народе, но попробуйте его формулировать, выйдет -- нелепость; введите его между нашими, и это будет смешно, искусственно, в тысячу раз искусственнее большинства голосов, этой искусственности нет в жизни и не может быть, в ней все свободно вырастает из почвы, принимает свободный, ему свойственный (нрзб.), но начините устраивать и как вашему устроению непременно нужны формы, хоть бы вы и старались сделать ее похожею на естественную -- никогда ее не заменит.

Путешествуя по России, я часто с грустью замечал, что самые благие по началам своим меры правительства остаются без исполнения. Да хоть, и здесь, например, устраивали Общую Думу с выборами из всех сословий. Много хорошего в этой мысли! Но она формулирована, и этим самым правительством, и поэтому едва ли будет когда живым явлением. Я уверен, далее, что она не пойдет без коронных чиновников. Достойно замечания то, что во всех свободных учреждениях правительства, где, по-видимому, предоставлялось столько самостоятельной деятельности участвующим -- оно вынуждено было посылать своих чиновников, чтобы двигать машину. Знаю, что многие готовы объяснить это иначе, каким-то сытым равнодушием, но об этом после, а теперь продолжаю. Я уверен даже, что если в селах, где введено было большинство голосов, где впущен (нрзб.) разрывающий цельность жизни, введете вы снова единогласие, оно уже не будет иметь прежнего характера, оно, так сказать, уже утратило свою девственную целомудренность. Знаете что? Грустно сознаться, а мне кажется, что вообще в народ наш уже вошло разрушающее начало. Я не выдам это за несомненный, положительный факт, но сколько я мог заметить, толкаясь между народом и странствуя по разным губерниям, гражданственность, внесенная Петром, уже много охватила народ и подавила силу жизни. Народ уже развращен сам собою. Разумеется, что я говорю здесь не о том разврате, который существовал и существует в нем независимо от Петра и западного влияния.

Вспомните, что целые губернии приходят на заработки в Москву и Петербург и, возвращаясь домой, приносят с собой гибельные начала.