И потому я думаю, что если бы устроилась в Москве Боярская Дума и т.п., это вышло бы весьма искусственно и не привилось бы к жизни. Человеку, испорченному анализом, нельзя сказать: будь прост и целен. Самая простота в нем искусственная. Приятель Ваш Хомяков слишком верит в жизнь, приятель Ваш Константин Сергеевич Аксаков, кажется мне, слишком верит в авторитет народа. Я уже объяснил, сколько мог, взгляд свой на администрацию. Мне думается, будто положительная служебная деятельность для нас невозможна, во-первых, потому, что начало формулирования ложно, а правительство не сможет не формулировать; во-вторых, потому, что мы в России утратили живую связь с народом. Но я не могу верить и в силу самой жизни; к чему привела эта вера в жизнь?... К современному положению, ибо жизнь, предоставленная сама себе, легко может быть подавлена и искажена всякою внешнею силой.
Это видим мы и в нашей истории. Где только есть правительство, оно действует, оно растет, оно не может поставить себе целью самоуничтожение, как это хотел бы втолковать ему Константин.
Спросите Константина, и он укажет Вам тысячу фактов, как не только с Петра, но и до Петра, государство завоевывало свободу земщины. В 1612 году народ вышел на сцену и привел дела в порядок, не оградив свободы своей жизни. Государство усилилось в тысячу раз более прежнего, изо всех щелей полезла страшная мерзость! После дыхания народного духа Михаил Федорович, "сын по плоти Его Благородия, по духу Ангела", не постыдился заговорить с этим благородием и ангелом-патриархом Филаретом таким языком, которому не знаешь, как дивиться! Во всех фактах, которые Константин собирает, правда, для другой цели, я, со своей стороны, вижу бессилие самой жизни. Разумеется, государство не может вполне завоевать ее, но обессилить и разделить ее может. Пожалуй, некоторые упрекнут меня в том, что во мне нет веры в нравственные начала... хотя по Апокалипсису вера в нравственные начала и не представляет большого утешения (так, кажется, только сто тысяч из всего человечества составляет Царство Правды), но вера в нравственные начала и вера в жизнь -- две вещи совершенно разные, которые у нас беспрестанно смешиваются. Вот и образовала Вам жизнь явления, подобные крепостному праву (скажут: это не есть явление народной жизни, но я думаю, что правительство только формулировало это de jure, что существовало de facto в жизни), и быт, во многих своих сторонах представляющийся совершенно противно духу христианского учения.
Я разделяю мнение тех, которые не верят в гарантию, в правду, чем-либо формулированную, но не верю вполне и самой жизни, почему и приходила мне в голову мысль, что роль правительства -- быть регулятором движения жизни, хранителем общих начал в чистоте их, которые легко устраиваются самою жизнию. Поэтому, мне казалось, что главою общины должно быть духовное лицо. Но, разумеется, я в это же время вижу, что это значило бы придавать духовному лицу такой характер, который подорвал бы его нравственный смысл. Обратимся к Константину. Мне кажется, он слишком безусловно верит в авторитет народа. Я готов был бы признать этот авторитет, но для этого необходима оценка народных явлений, которых именно нам недостает. Между тем в народных явлениях есть такие, которые, несмотря на давность, внесены были искусственно и вошли в жизнь, насиловав ее; такие, которые произошли от влияния татарского и польского, такие, которые, хотя и народны, однако ложны и противны христианину, такие наконец, которые отжили свое время. Эта оценка трудна и едва ли <выяснена> вполне. Между тем без этой оценки и при этой вере в авторитет народный, можно дойти до того, что будешь ревновать к современности, если она выставит вопрос, о котором не думала старина, будешь всеми силами, вопреки собственной душе, оправдывать явление ложное, потому только, что оно есть древнее явление народной жизни. Как бы это объяснить Вам примером? Возьмем хоть опять освобождение крестьян. Вопрос этот многими встречается равнодушно, потому что крепостное состояние -- явление древней жизни, потому что, мне кажется, и народ равнодушен к нему. Для меня же достаточно одно: несовместимость его с понятиями христианскими, о которых можно пробовать законность явлений народной жизни: что совместимо с христианством, то хорошо и должно быть народно, что нет, то ложно, хотя и народно. Общинное начало, принцип единогласия, существовавшие у нас, вероятно, еще во времена язычества, к счастью, не противоречат христианству, но многие его стороны противны религии. Чистота самого учения, конечно же, исказилась и находила себе убежище в монастырях и пустынях, но ведь не для монастырей и пустыней явилось христианство, должно входить в жизнь вовсе не тем путем, которым его хотят вводить на Западе.
Славянофильское (если уж его так называют) направление давно (нрзб.) получило. Вспомните весь ход его и Вы увидите, что оно с забытых (нрзб.) подмостков съехало, если (нрзб.) на православие. Но все-таки, мне кажется, что оно недовольно ясно себя высказало и многие почитают православие почти тождественным с нашим народным бытом.
Брат мой Константин любит, сам того не зная, может быть, не старую, не современную Русь, а Русь идеальную. Что и говорить, я считаю русский народ лучшею почвою для взращения семени, Христом брошенного; но грешны мы, грешен и народ! Поэтому как мы, так и народ должен возродиться не к прежним началам (ибо многие из них противны учению Христа), а к новой жизни. Наше стремление к народности должно быть стремлением к бытовому, жизненному христианству, и любовь к народным явлениям должна проходить через христианскую оценку. Вы, может быть, найдете, что я не сказал ничего нового. Да я и не имел этой претензии! Сказанное мною я подметил в естественном бессознательном виде, так сказать, ходе самого нашего направления, и считаю, что никто до сих пор не высказал этого полно ни в одной статье. Между тем, высказав себе этот взгляд, я, признаюсь, лишился многих сладких верований, наприм., в безусловную разумность народа. Разделяли ли Вы когда-нибудь это верование?
Но христианство вводится в жизнь личным усовершенствованием каждого, скажете Вы. Согласен! Однако, покуда Вы будете заняты личным усовершенствованием, которое до сих пор находит себе место только в монастырях и пустынях, зло, лежащее в быте, готово усилиться, и искатель его делает совершенствование более затруднительным. Например, иной человек был бы лучше, если бы не родился помещиком и не имел надобности освобождать себя от влияния этого гнилого, на выгоде и своекорыстии основанного элемента. Если Вы сами обязаны безропотно и терпеливо сносить причиняемое Вам зло, то это еще не значит, чтобы Вы оставляли сирот и вдовиц без защиты сильного и давали в обиду правого.
Берегитесь принимать апатию и преступное равнодушие за искание Царства Божия! Но, скажете Вы, я все же не решил вопроса, от которого отправился с самого начала. Предстоит ли нам одно смиренное изучение России, воспитание юношества, личное перевоспитание, проповедь и в службе одна отрицательная деятельность? Решайте сами, хотя для меня задача, как является мне, как-то шире, а вместе с нею и самая деятельность. Если Вы поставите себе целью не одно возрождение собственно народных начал, то Вам будет и легче действовать, ибо все христианское должно быть в то же время и народным. Между тем, как при одной любви к народу мы будем стараться ловить признаки и явления народной жизни и можем жестоко ошибиться! Но и... И опять но! -- я уже показал трудность действий в служебной сфере, их невольную неискренность, неизбежную опасность формы и проч... А между тем государственная машина скоро, может быть, приготовляет Вас к действию, и если Вы не примете в нем участия, то оно, пожалуй, натворит таких чудес, от вреда которых долго не освободиться!...
Вы видите, я ничего не разрешил, разрешите же мои недоумения!
Впервые опубликовано: Человек, 1993. N 1. С. 70-72.