Въ самомъ дѣлѣ, что долженъ подумать о такомъ заявленіи оффиціальной газеты Бѣлорусскій православный народъ и православное духовенство? Какъ они должны къ нему отнестись, что изъ него заключить и чего послѣ него ожидать? Къ какимъ выводамъ въ частности должны придти и тѣ новообращенные въ православіе, которые въ числѣ нѣсколькихъ тысячъ выведены изъ латинства въ послѣдніе годы? Не должны ли будутъ они заключить, что правительство, а съ тѣмъ вмѣстѣ и общество (представляемое въ томъ краѣ правительствомъ же) прямо осуждаютъ ихъ поступокъ? Не дается ли этимъ даже косвенное понужденіе къ обратному ихъ совращенію въ латинство, чѣмъ конечно и не замедлятъ воспользоваться ксендзы, и къ чему заявленія оффиціальной газеты даютъ достаточный поводъ? И наконецъ, какой злой насмѣшкѣ подвергается этимъ высоко-честный поступокъ князя Друцкаго-Любецкаго и самое его объясненіе, столь откровенное, столь прочувствованное и столь вѣрно опредѣляющее связь, въ какой стоитъ полонизмъ съ католичествомъ! Мало того, что замѣчательное обращеніе князя Друцкаго-Любецкаго и объясненіе, которымъ оно сопровождалось, встрѣчено было у насъ почти совершеннымъ равнодушіемъ, тогда какъ по настоящему должны были бы не два, а цѣлыя двѣ тысячи адресовъ полетѣть къ нему съ выраженіями сочувствія,-- не доставало одного, чтобъ оффиціальная русская печать отнеслась къ нему еще съ косвеннымъ укоромъ и обличеніемъ! Остается ожидать послѣдняго, чтобы оффиціальная газета вступила съ нимъ въ прямое препирательство. Оно было бы такъ естественно: тогда какъ князь Друцкой-Любецкій утверждаетъ, и вполнѣ справедливо, что строгая преданность католицизму не совмѣстна не только съ русскою національностью, но даже почти съ искреннимъ русскимъ подданствомъ, "Виленскій Вѣстникъ" предполагаетъ наоборотъ -- что католицизмъ вмѣстѣ съ еврействомъ нисколько не препятствуютъ не только искреннему подданству, но примиряются даже съ русскою національностью.
Отнимая одинъ изъ признаковъ, которымъ характеризуется русская народность въ Западномъ краѣ, "Виленскій Вѣстникъ" не указываетъ никакого другаго въ замѣнъ; онъ ограничивается словомъ обрусѣніе, оставляя собственной догадливости читателей наполнить какимъ угодно опредѣленнымъ смысломъ это слово, само по себѣ ничего не говорящее. Къ чести газеты мы хотимъ предположить, что обрусѣніе не есть у нея одна пустая фраза; что съ этого понятія снимаетъ она вѣроисповѣдный признакъ не изъ одного угодничества передъ извѣстною партіей, а потому что понятіе кажется ей довольно полнымъ и безъ этого. Полагаемъ именно, газета увлеклась тѣмъ мнѣніемъ довольно распространеннымъ, что для понятія о народности достаточно если при немъ останется одно представленіе о народномъ языкѣ. Обрусѣніе -- это есть всеобщее усвоеніе русскаго языка, введеніе его во всеобщее употребленіе: вотъ какъ понимается этотъ терминъ виленскою газетой, или онъ ею никакъ не понимается.
Дѣйствительно, распространеніе языка есть одинъ изъ признаковъ распространенія народности. Во многихъ случаяхъ это есть даже одинъ и единственный признакъ, и именно у народовъ дикихъ, не вкусившихъ просвѣщенія, стоящихъ на нижайшей степени развитія. Для такихъ народовъ въ языкѣ вся народность; сосредоточенно и непосредственно заключены въ немъ всѣ немногосложныя духовныя начала, которыми живетъ такой народъ: здѣсь и поэзія, и исторія, и бытовое воззрѣніе, и религія, и законодательство. Усвоеніе такимъ народомъ, или точнѣе -- племенемъ какого-нибудь чужаго языка равнозначительно забвенію собственной народности и подчиненію чужой. Но не то у народовъ просвѣщенныхъ. Чѣмъ болѣе развито сознаніе народа, чѣмъ многообразнѣе и богаче его начала, тѣмъ болѣе и болѣе языкъ теряетъ свое первобытное значеніе непосредственнаго народнаго выраженія, тѣмъ болѣе и болѣе пріобрѣтаетъ онъ чисто-служебное значеніе и обращается во внѣшнее орудіе мысли. Связь между нимъ и духовными началами, которыми живетъ народъ, разрывается; одно не указываетъ необходимо на другое и не заключается въ другомъ. Языкъ можетъ стать даже въ совершенно независимое отношеніе къ народности и къ ней постороннее. Сѣверо-Американцы, безъ сомнѣнія, не суть только Англичане въ другомъ государствѣ: они суть народъ, и народъ весьма богатый духовно, такъ же какъ и вещественно, и однако у нихъ нѣтъ своего народнаго языка.
Приложимъ эти понятія и къ нашему вопросу. Согласимся на минуту, что распространеніе русскаго языка въ Западномъ краѣ есть средство совершенно достаточное къ тому, чтобы духовно преобразить все что есть тамъ чуждаго намъ или враждебнаго, и сплотить съ нами вмѣстѣ въ одно не только политическое, но и духовное цѣлое. На кого воздѣйствуетъ тамъ преобразующая сила языка и какимъ процессомъ?
Вопервыхъ, огромная масса Бѣлорусскаго народа говоритъ и безъ того русскимъ языкомъ. Слѣдовательно, средство это здѣсь ни къ чему, и если можно сдѣлать изъ него употребленіе, то развѣ въ смыслѣ постепеннаго сглаживанія мелкихъ особенностей въ говорѣ. Остаются дѣйствительно разноязычные намъ: клочки Литвы и Жмуди, плотная масса Евреевъ, и наконецъ разбросанныя тамъ и здѣсь польская шляхта и духовенство. Слѣдовательно распространеніемъ русскаго языка мы будемъ дѣйствовать на нихъ. Но какимъ образомъ?
Введемъ ли мы всюду свой языкъ въ оффиціальное употребленіе: это уже и есть. Потребуемъ, чтобы на улицахъ, и во всѣхъ вообще публичныхъ мѣстахъ, слышалось и виднѣлось употребленіе только нашего языка? Отчасти есть уже и это. Но это не помѣшаетъ существованію чужаго языка въ домашнемъ употребленіи. Употребимъ ли мы наконецъ языкъ свой въ орудіе общественнаго воспитанія: это средство вѣрнѣе другихъ, но само по себѣ не въ силахъ опять изгнать чужой языкъ изъ употребленія домашняго. И наконецъ, еслибы даже изгнало, сколь великъ былъ бы нашъ выигрышъ? Въ языкѣ вся народность Жмуди, Евреевъ, Поляковъ? Въ немъ всѣ ихъ мятежныя побужденія? Ничего не значитъ здѣсь ни исторія, ни преданія ею созданныя, ни особыя начала, вытекающія изъ этихъ преданій, и такъ или иначе просящіяся въ жизнь, требующія своего осуществленія, сознательнаго или безсознательнаго?
Но развѣ понятія и побужденія, переданныя народу исторіею и имъ духовно усвоенныя, не могутъ существовать при употребленіи одного языка точно такъ же какъ при употребленіи другаго, и выражаться на русскомъ языкѣ столь же совершенно, какъ и на польскомъ, литовскомъ или старомъ еврейскомъ? Языкъ самъ по себѣ развѣ можетъ дать въ этомъ случаѣ какой-нибудь отпоръ? Развѣ не есть онъ орудіе одинаково послушное для одной точно такъ же, какъ и для другой политической доктрины, для однихъ точно также, какъ и для другихъ національныхъ стремленій, для любви въ отношеніи къ намъ точно такъ же, какъ и для ненависти иль презрѣнія?
Да будетъ же ясно виленской газетѣ, что самъ по себѣ русскій языкъ не вполнѣ достаточенъ къ тому, чтобы мы могли сроднить съ собою національности польскую, еврейскую, литовскую и даже ту часть бѣлорусской, которая дѣятельно причастилась польскаго духа. Не противъ одного языка мы должны бороться, и не посредствомъ одного языка. Намъ приходится бороться противъ духовныхъ началъ, большею частію равнодушныхъ къ языку, и противъ цѣлой системы всевозможныхъ духовныхъ отправленій, создавшейся на этихъ началахъ. Этимъ началамъ мы должны противопоставить свои собственныя и успѣть внушить къ нимъ уваженіе, заставить признать ихъ превосходство; мы должны, по крайней мѣрѣ, укрѣпить и развить свои начала тамъ, гдѣ утвердились они не довольно крѣпко или сознаны не довольно ясно. Начала народности и самое ихъ сознаніе у народовъ образованныхъ выражаются не в самом языкѣ, но иногда при его посредствѣ. Это литература, много ли однако Гомеровъ или Тацитовъ въ нашей литературѣ, чтобы могли мы надѣяться на ея покоряющее вліяніе? Много ли въ ней самостоятельности и дѣльности, чтобы, привлечь къ ней вниманіе? И наконецъ, достаточно ли она сама народна? И такъ, чѣмъ же мы можемъ взятъ? Цѣлая область отвѣтовъ за этимъ вопросомъ, и цѣлая область новыхъ вопросовъ возникаетъ и теоретическихъ и практическихъ. Эти отвѣты и вопросы, впереди, но во всякомъ случаѣ не утверждайте же такъ рѣшительно, что съ вопросомъ народнымъ Западномъ краѣ вопросъ вѣроисповеданій стоитъ она внѣ связи, и что можно въ одно и то же время рѣшать первый и не признавать второй.