Недоразумение, как туман, пало на нашу землю, заволокло правду вещей и предметов, скрыло меру и цвет, натворило серых призраков, -- все стало зыбко, неверно иль мнимо. Недоразумение -- вот слово, которым может быть характеризовано настоящее состояние умов в России. Недоразумение между властью и страною, между правительством и обществом, между интеллигенцией и простым народом, и такое же тяжкое, мучительное взаимное недоразумение между лицами внутри самих рядов -- и правительственных, и общественных, и даже народных. Все как-то вышло из колеи, сдвинулось с своего старинного подножья, утратило веру в прежнюю незыблемость, прочность, определенность положения и окружающей обстановки; все недовольно, все чего-то хотят, куда-то спешат, о чем-то хлопочут, голосят, каждый свое и в одно время, все словно впотьмах сталкиваются или минуют, не узнают, не понимают друг друга. Народ чует и слышит, что над ним в верхних слоях возятся, пишут, толкуют, гомонят, все про него да о нем, и весь этот долетающий до него гул порождает в нем фантастические представления; всякое отрывочное известие слагается в легенду, сообразную с тайными его разновидными чаяниями и вожделениями, -- и жадно ловит он всякий ласкающий его мечту слух, и если еще не волнуется, то уже колышется смутною молвою, тревожным недоразумением. Поверх же народа... Здесь без сомнения все одушевлено самыми искренними благими желаниями, все и все, как средневековые алхимики, допытывавшиеся эликсира жизни, в погоне -- за правдою жизни народной, все наперерыв суетятся ее поймать, уловить, ухватить, упрятать в свой ларчик, подвергнуть каждый своей излюбленной аппретуре, формуле, определению, и в таком обработанном виде преподнесть на правительственное распоряжение и всеобщее употребление. И все рвут от нее только клочья, и никому еще она, эта правда, целою не далась и не дается, хотя чуть ли не каждый мнит себя ее обладателем! Почему? Потому, что про нас можно сказать и теперь, как уж очень, очень давно было сказано пишущим эти строки, что мы все:
Речь умную, но праздную ведем,
О жизни мудрствуем, но жизнью не живем!
То, что в то время относилось еще к немногим, может и должно быть применено ко всей, в наши дни уже многочисленной, массе мыслящих, пишущих и действующих... Казалось бы, самым могучим антидотом яду бесплодного мудрствования было бы -- жить. Чего, по-видимому, проще! Но ведь ничего нет мудренее самой простоты, раз что дар ее душою утрачен и внутренняя цельность нарушена разлагающим перевесом отвлеченной мысли, рассудка... Само собою разумеется, что слово жизнь мы принимаем здесь в смысле жизни общественной, жизни целой страны, хотя без сомнения подобное отношение к жизни общественной не может не отражаться и в жизни личной.
Такое болезненное явление, то есть преобладание мудрствования, отвлеченной деятельности рассудка над непосредственною самодеятельностью жизни, имеет, разумеется, свою историческую причину. Читатели уже знают, что мы усматриваем ее в том насиловании, которое было произведено над нашею страною Петром Великим. Как бы ни оправдывалась его реформа исторически логическою необходимостью, все-таки прямым ее результатом было отчуждение от жизни народной всего правительства и всех высших общественных классов, всего будущего контингента так называемой интеллигенции. При таком раздвоении всего организма, нарушилась, конечно, и правильность его отправлений; жизнь не умерла, но творчество ее пресеклось, она так сказать ушла в народную, подземную почву, где и пребывает до сих пор на степени прозябания... Насильственное внешнее отвлечение высших классов от народа с течением времени породило для духа то состояние отвлеченности, в котором и доселе он коснеет и действует, из которого и высвободиться не в силах. Да и не могло быть иначе. Правительство, как и общество (которое до позднейшей поры составляло служебный, то есть командующий во всех смыслах и отношениях класс), руководилось в своей деятельности началами, заимствованными из чужи; деспотизму отвлеченных теорий, доктрин, сочинительству, кровью и соком донимавшему русскую землю, было раздолье. Историческая память была отшиблена, самые свежие предания забыты, язык исковеркан, простой, здоровый смысл вещей утрачен, родной народ стал terra incognita, которую потом, уже в наше время, стали открывать как Америку... Как не быть раздолью в таком опорожненном от всякого реагента, всякого воздействия духа жизни народной, и притом такою всемогущею внешнею властью наделенном абстрактном мире!
Но не станем вдаваться в историю былого, обратимся к настоящему. Какие бы там ни были причины, но факт, которого конечно никто отрицать не будет, потому что он налицо, именно тот, что мы не живем, в настоящем смысле слова, цельною, органическою жизнью страны, хотя и мучимы жаждою жить. Мы осуждены пока мудрствовать в отвлеченной сфере сознания, и мудрить над жизнью -- как скоро обращаемся к практическому действию. Зато, -- этого нельзя не признать, -- деятельность в этой отвлеченной сфере получила необычайное, усиленное развитие, поглотила все наши силы. Оно и вполне понятно. Для этой деятельности не было и границ; ей не приходилось считаться с жизнью, с которою связь была порвана, не лежало на плечах груза старых преданий и дорогих заветов, который бы замедлял быстроту движения; не видать было и в новейшей действительности, чем бы особенно стоило дорожить, не было, значит, препон для самого крайнего радикализма, -- благо все большею частью происходило и решалось в принципе! Такого рода горячечной деятельности в мире мысли не представляла никакая страна. Везде новая мысль пытается пустить или действительно пускает корни в самую жизнь, всходит более или менее туго, медленно подъемлет свой стебель, созревает, ждет жатвы. У нас все скользило и еще скользит на поверхности почвы, не пуская корней, определяя собою лишь личную судьбу одного, много двух поколений, -- оттого все скоро выветривается, изнашивается, пошлеет. Оттого между сменяющимися поколениями мало связи, мало преемственности, так что многое, напечатанное лет только 15, даже 10 тому назад, может быть преблагополучно перепечатываемо вновь и прочитываемо как нечто новое и вновь потребное. И тем все шире и шире круг самих "деятелей", чем ранее начинается в наши дни работа отвлеченного сознания для отрока или отроковицы, чуть не со школьной гимназистской скамьи, чем сильнее распложается периодическая печать, -- которая, как известно, в значительном большинстве своих органов пробавляется юношами, отважно пускающимися в теоретическую оценку почти неведомых им явлений действительности.
Очевидно, к прискорбию, что результаты такой деятельности чисто абстрактного свойства, не питаемой духовным соком народной почвы, не умудряемой опытом общенародной исторической жизни, не соответствуют ее изумительному напряжению и трате такого богатства умственных сил; в области науки и практических открытий успехи наши почти ничтожны. Тем не менее мы вовсе далеки от мысли считать эту деятельность совершенно бесплодною. Неудовлетворительность результатов объясняется ненормальностью, болезненностью самого явления, то есть независящим от воли самих деятелей преобладанием в их деятельности стихии абстракта или отвлеченности и, как мы сказали, совершенным отчуждением от действительной жизни народной, с ее истинными нуждами и потребностями. Однако ж, если окинуть взором все пройденное русскою мыслью пространство с начала указанного ей поприща до наших дней, то конечно можно будет, не останавливаясь на различных ее фазах, определить и сумму осевших, обратившихся в неотъемлемое и немалоценное достояние умственных, духовных выводов и итогов. При всем том, историк русской общественной мысли должен будет прежде всего признать, что ее работа совершалась в пустопорожности, dans le vide, как говорят французы; что этот пустопорожний мир был населен потребностями и страстями большею частью мнимыми, не имевшими никакого жизненного права на бытие, о котором можно бы сказать стихами Шиллера:
Не наша их земля растила,
Не наше солнце грело их!
А между тем потребностями и страстями подчас до того напряженными, интенсивными, что они становились источником вовсе не мнимых, а реальных, истинных страданий. Жизнь отвлеченная, призрачная, целиком занесенная из иноземщины, с ее историческими скорбями и чаяниями, становилась как бы и в самом деле нашею жизнью, несмотря на поразительное, ошеломляющее противоречие с окружающим, не отвлеченным, но действительным миром. Так наше общество совершенно юное, еще не начинавшее жить, уже пережило, в сфере сознания, все нравственные старческие недуги отживавших, разлагавшихся обществ Западной Европы, не изведав их жизненного опыта: и тоску, и разочарование, и муки сомнения и отрицания, имевшие на Западе под собою историческую почву, -- рядилось и в Чайльд-Гарольдов плащ, по выражению Пушкина, и во всевозможные плащи чужих общественных направлений. Так в нашей стране, где общество (мыслящее, образованное), сравнительно, так малолюдно, где "недостаток в людях" вошел в пословицу, -- был целый период страдания "лишних людей". И хотя это страдание именно в России, где образованному контингенту деятелей было отказываемо в живом плодотворном деле, могло бы иметь, по-видимому, вполне положительное основание, однако же наши страдальцы -- "лишние люди" в эпоху этого литературного поветрия, страдали а 1а Оберман, по-западному, а вовсе не русским, реальным, историческим страданием.