Самою блистательною эпохою этой отвлеченной деятельности было царствование императора Николая. События Отечественной войны снесли было эту отвлеченность на реальную почву, где именно она и не замедлила обличиться, -- но крутая система правления, водворившаяся после 14 декабря 1825 г., вогнала русскую мысль внутрь, не давая ей расплываться во внешности, -- и что же? По свидетельству Герценского дневника и всех современников, никогда умственный уровень русского общества не стоял так высоко, никогда деятельность в сфере абстракта не поглощала так сильно образованных русских людей. Эстетика и философия, по-видимому, "процветали", возбуждая всеобщий, самый живой интерес... И все это на почве крепостного рабства, среди повального бесправья непривилегированных классов, среди экономической варварской безурядицы! Говорим это нисколько не в упрек, а только указываем на аномалию нашего общественного развития. Чего мы не пережили, чем не перебывали, какими измами не увлекались в нашем тепличном, оранжерейном мире, носившемся с его призрачными радостями и страданиями над юдолью русской земли с ее непризрачным горем и страстотерпным подвижничеством!
Мы не намерены, впрочем, излагать здесь историю русского общества, а только намечаем характеристические черты. Истинно плодотворною стала работа его отвлеченной мысли, когда в "объект сознания" попала наконец народность, с ее "субстанцией", как говорилось тогда, и историей народного самосознания. Словно Америка, повторяем, открылся русскому обществу русский народ, и все это, сравнительно, так недавно! Покойный А.В. Веневитинов хвалился нам, что он первый из своих разъездов по России, в качестве чиновника особых поручений, во второй половине двадцатых годов, вывез сведение о сельской поземельной общине и мирском крестьянском самоуправлении и сообщил его своему брату, известному, так рано умершему поэту, и молодому его другу, Хомякову! Это о явлении, которое, пережив тысячелетие, было у всех на глазах, которое все видели и знали, но не сознавали! Литература вопроса об общине, этом основном элементе нашего народного великорусского быта, может и затем представить истинные диковинки: и попытки отрицать если не самый существующий факт, то его историческую древность, умалить его значение, представить его наследием варварства, -- и гонения на общину во имя европейской цивилизации, и, наконец, в наши дни, почти всеобщее признание общины, наделение ее правами гражданства в сфере общественного сознания (да и то благодаря более авторитету иноземному, с позволения социалистических теорий!!). Точно таким же открытием были для русской "интеллигенции" и Земские Соборы: только теперь, почти сорок лет спустя, как впервые заговорили о них славянофилы, стало проникать в русское общественное сознание понятие об этом крупном историческом явлении допетровской Руси, -- понятие все еще очень смутное. Без сомнения, представителями самой плодотворной деятельности в общественной интеллигентной сфере были именно мыслители и писатели, прозванные в насмешку славянофилами, а прежде называвшиеся "восточниками", в отличие от своих противников "западников"... Кто не помнит или не знает про ту жестокую, запальчивую борьбу, которая в сороковых и пятидесятых годах велась между обоими лагерями? Самая возможность образования в России, в русском обществе, особого лагеря со знаменем русской народности (как будто для русского общества мыслимо знамя иное!), самое то, что такой общественный факт не показался никому странным и был всеми признан, уже достаточно определяет отношение русской интеллигенции к русской народной жизни и тот мир отчуждения, абстракта, в котором витала его умственная деятельность. И хотя (это, кажется, уже не подлежит спору) славянофилам удалось сообщить несколько иной оборот общественной мысли, ослабить несколько ее подобострастную зависимость от западноевропейского критерия, возбудить более строгое внимание к явлениям русской истории, вызвать исследование русских бытовых данных и т.п., однако ж несправедливо было бы утверждать, что их направление (по-нашему, единственно верное) одержало успех и стало господствующим. Нисколько. Принято говорить -- и это в большом ходу! -- что славянофильство уже принесло свою долю пользы, избавив общество от крайности увлечения Западом, но что теперь-де интеллигенция совсем уж вышла на правый путь и не представляет никакой духовной розни с народом, кроме той, которая существует между необразованием и образованием, между бытовою непосредственностью и возносящимся над нею сознанием... В какой степени это верно, лучше всего свидетельствуется тем, что такое отсутствие розни, такое духовное единство интеллигенции с народом возвещают теперь как раз те же самые, которые одновременно объявляют наш русский народ лишенным всякой "национальной самобытности в сфере политических, нравственных и религиозных идей", которые самое притязание на какую-либо для русского народа самостоятельность или самобытность клеймят ругательствами и насмешками!! Это ли не высшее проявление, не апогей отвлеченности! Иностранец, незнакомый с историей русского общества, подумал бы, читая многие наши журналы и газеты, что это отступничество, апостазия... Нет, -- это все та же отвлеченность, чуждая живого народного самосознания, которой начало положено у нас реформою Петра и которой все еще не настал конец, -- хотя, по-видимому, и близок... Но только по-видимому.
Всю эту речь мы ведем лишь к тому, чтобы оправдать слова, сказанные нами вначале, и точнее охарактеризовать нашу современную суетливую работу. Недуг отвлеченности стал наконец сказываться у нас и на практике бедственными, трагическими явлениями. Не довольствуясь разрешением вопросов в принципе, некоторая, наиболее стремительная и наименее упражнявшаяся в строгом мышлении часть общества, -- при подстрекательствах извне, соблазняемая иноземными примерами и образцами, увлекаемая вековым обычаем подражания, вошедшим у нас и в кровь, и в плоть, -- отважилась разрешать некоторые вопросы на практике, вообразив, что насильственное применение теории к действительности равняется органическому творчеству жизни! Вышел только новый, наихудший, наибезобразнейший, наипреступнейший вид насилия, -- практического насилия революционерствующей отвлеченности над народом. Тем не менее эти явления служили и служат симптомом угрожающей нам опасности; они свидетельствуют, что недуг нашей отвлеченности созрел до острого состояния, что нужно же, наконец, отыскать ключ к более нормальной и цельной жизни. В настоящее время, кажется, все и все сошлись на отрицательном отношении к текущей действительности, -- но и только. Правительство стало чуждо прежнего самомнения, одушевлено бесспорно искренним желанием блага, чутко прислушивается к указаниям общества и печати -- и недоумевает, внемля разноголосице... Где правда? Где же, наконец, она, настоящая общественная мысль? Общество! Но что такое общество? То ли, что говорит и голосит в собраниях и в печати, или же то, что молчит? За кем действительная и окончательная сила? За толпою ли громковещающих или же за массами тех -- безмолвных? Печать? Но точно ли служит она выражением общественного мнения, а не личных мнений самих редакторов или разнообразных, нередко противоречащих воззрений в среде самого общества? В наши дни в особенности деятельность мысли кишит и кипит. Это не прежние досужие только речи, -- в каждом слове звучит болезненная нота, свидетельствующая об удрученном состоянии духа; они как будто и вовсе не похожи самым содержанием своим на бывалые отвлеченные разглагольствия нашей интеллигенции: не к Западу приковано ее внимание, как во дни оны, а к России, -- не философские, даже не научные вопросы возбуждают ее живой интерес, а вопросы насущные, практические, по отношению к нам самим... Но тут-то и обнаруживается самообман. Переменился объект, но не точка зрения, которая по-прежнему не русская, а иноземная, по-прежнему отвлеченная, по крайней мере, у большинства выступающих на печатную трибуну интеллигентов, -- да и на печатную ли трибуну только? Читая и слушая их, думаешь иногда, что попал в сонм благодетелей-иностранцев, притом же разноплеменных, но равно кипящих искренним желанием пособить русскому горю, -- выбивающихся из сил и из голоса, чтобы отрекомендовать каждый свою панацею! Каждый день выбрасывает на свет Божий сотню газетных листков (мы и самих себя не выключаем из их числа), с сотнею замечаний, указаний, критических оценок, предположений, планов, советов по всем частям, по всем сторонам, по всем "вопросам", -- дергающих, сокрушающих, созидающих, разумеется только в принципе и на словах, существующий строй, -- развинчивающих, свинчивающих, переиначивающих наш административный механизм, -- в непригодности, устарелости которого все согласны, но в способах исправления или в выборе нового на смену почти никто друг с другом не сходится. Такая лихорадочно возбужденная деятельность не может обойтись без примеси страсти и взаимного раздражения и только пуще плодит недоразумение. В самом деле, нельзя не поразиться (даже оставляя в стороне умышленную недобросовестность) тем обилием взаимного недоразумения, которое сказывается и у пишущих между собою, и между пишущими и читающими. Люди точно лишились способности понимать друг друга, сговориться, спеться, достигнуть споразумления (выражаясь по-сербски), вникать в истый смысл слова. Мы это, по крайней мере, испытываем на себе, дивясь самым неожиданным, превратным истолкованиям, которым подвергаются иногда наши речи -- казалось бы точные и определенные. Слово в наши дни как будто служит не к уяснению, а к большей путанице понятий...
Как бы то ни было, но эта деятельность русской общественной мысли, во сколько она проявляется наружу с настоящею, впрочем, вполне законною возбужденностью, пока еще только умножает замешательство, только истощается в мудрствовании, в сочинительстве и не может выбиться из заколдованного круга своей отвлеченности. Может быть, нам суждено пройти еще чрез несколько опытов практического исполнения разнообразных сочинений, еще неоднажды помудрить над жизнью, -- но пора бы убедиться, что все сочиненное лишено внутренней, зиждущей силы, не пользуется ни авторитетом, ни доверием, предполагает возможность новых остроумнейших сочинений, -- одним словом, осуждено на бесплодие и кратковечность. Как ни напрягайся, процесс сочинительства не заменит органического творчества; как ни сочиняй, не сочинишь жизни. Как ни ставь, как ни решай вопроса: "чем нам быть?" -- На него ответ один: быть самими собой.
А что же вы сами -- предугадываем замечание некоторых -- вы, которых противники осмеивают, в сущности же лишь удостаивают, печатным наименованием "самобытников", то есть защитников национальной духовной самодеятельности и вообще прав духовной народной личности? Но и прежние славянофилы, и те, которые продолжают действовать в том же направлении, как бы их там ни прозывали, тем и отличаются от "либералов" и им подобных радетелей общего блага, что они не занимались и не занимаются сочинительством формул для жизни. Их посильная заслуга, думаем, именно в том, что они путем отвлеченного мышления и живого знакомства с народом пришли к верному определению разъедающего нас недуга и его исторических причин, к опознанию духовных и бытовых начал русского народа в его истории и в его настоящем, во сколько сохранился его исконный нравственный образ, -- к признанию прав жизни и ее органической работы, к уважению народной личности и тысячелетнего исторического подвига народа в созидании русского государства, к вере в его самостоятельное историческое призвание в семье общечеловеческой, -- наконец, именно к сознанию тщеты всякого сочинительства, к убеждению, что только став сами собою, только приобщась народного духа, обретем мы целение...
Все это только слова, скажут нам. "Укажите же: как стать самими собою, как восстановить цельность жизни?"... Мы не знаем. Мы не обладаем таким секретом. Может быть, ларчик и просто открывается; может быть, и нет. Может быть, это совершится лишь с помощью великих внешних событий, может быть, и иначе, -- может быть, тогда, когда нашей интеллигенции опротивит, наконец, бесплодное сочинительство, когда она смирит свою кичливость и придет к смиренному сознанию, что она ровно ничего не знает и ничего не может, что спасение не в ней, а именно в презираемой ею народной самобытности, когда она утратит суеверие "западной" науки и цивилизации и взалчет истинного просвещения, когда она отрезвится от угара самомнения...
И в самом деле, не у тех ли разгадка вопросов, кто в настоящую минуту молчит? Не они ли скажут нам простую правду, простое слово жизни? О, если б их вызвать на слово! Может быть, голос их подал бы нам спасительное отрезвление, помог бы нам разбить заколдованный круг нашей вековой отвлеченности, нашей духовной немощи, перестать мудрствовать и начать жить! Не гении нужны бы нам теперь, -- на каждом гении лежит печать личного духа, -- нам нужно то, чего найти труднее в наши дни, чем гениев, и что дороже теперь всякого гения: нам нужен простой здоровый смысл, неразлучный с верным инстинктом жизни...
Впервые опубликовано: "Русь". 1881. N 59, 24 декабря. С. 1-4.